Читать книгу Miserere. Псалом царя Давида. Песнь из Глубины - Александр Попов - Страница 5

После Голиафа всё изменилось, но ничего не кончилось. Давида ввели в шатёр царя Саула не как героя, а как загадку. Как явление, которое нарушило все расчёты. Царь смотрел на него тем же взглядом, что и Самуил – тяжёлым, испытующим, полным недоверия к собственной удаче. Песни женщин – «Саул победил тысячи, а Давид – десятки тысяч» – звучали для Давида не славой, а первой отравой. Он видел, как темнеет взгляд царя.

И тогда к Давиду подошёл Ионафан. Старший сын царя, наследник престола. Человек, который должен был бы видеть в нём угрозу, соперника, выскочку. Но в глазах Ионафана не было ни зависти, ни расчёта. Был прямой, ясный свет, похожий на тот, что бывает на заре в горах, когда тени ещё длинны, но уже не страшны.

– Ты сделал сегодня то, на что не решился бы никто, – сказал Ионафан. Голос его был тихим, без тронных нот. – Не из-за силы в руке. Из-за веры. Это редкость. Этим надо дорожить.

Они говорили не о битве. Они говорили о доверии. О том, что можно положиться на человека не потому, что он силён, а потому, что он не предаст то, во что верит. Это был другой язык, которого Давид не слышал с холмов Вифлеема. В стане царя все говорили о тактике, о трофеях, о милостях. Ионафан говорил о сути.

И тогда произошло то, чего Давид не ожидал. Ионафан снял с себя верхнюю одежду. Не простой плащ, а тот, что носил царский сын, – тонкой шерсти, с вышитой каймой, пахнущую кедром и миррой. Он протянул её Давиду.

– Она мне велика, – пробормотал Давид, чувствуя, как жало чужих взглядов впивается ему в спину.

– Не телу. Духу, – просто сказал Ионафан. – Примерь.

Он помог ему надеть. Ткань была непривычно лёгкой и в то же время невероятно тяжёлой – тяжестью доверия, которое нельзя было измерить. Потом Ионафан снял с пояса свой меч, тот самый, что висел на нём в битве. Не трофейный, не парадный, а боевой, с рукоятью, потемневшей от пота ладони.

– И это возьми.

– Я не могу… – начал было Давид. Но Ионафан уже вложил меч в его руки. Рукоять оказалась идеально лежащей в ладони, как будто её держали для него.

– Мой меч будет знать твою руку. —говорил Ионафан —Моя одежда будет помнить твоё плечо. Чтобы, когда мы будем далеко друг от друга, у нас было что-то общее. Не клятва. Вещь. Вещи честнее слов.

Это был не договор. Это был обмен сущностями. Ионафан отдавал ему часть своего статуса (одежда) и часть своей силы (меч). А взамен получал… что? Только обещание дружбы. Только веру в то, что этот пастух с глазами, полными неба, не станет таким же, как все при дворе.

В тот вечер они сидели у потухающего костра, уже не наследник и не герой, а два молодых человека, которые нашли друг в друге отзвук собственной души. Ионафан говорил о бремени быть сыном царя, который сходит с ума от ревности и страха. Давид говорил о тишине холмов и законе звёзд. Они не искали выгоды. Они дышали, наконец-то свободно, в том пространстве между ними, где не нужно было ни защищаться, ни нападать.

Это было последнее простое чувство в его жизни.

Потом началось бегство. Ревность Саула превратилась в паранойю, в погони, в копья, летящие в стену над головой Давида. Он стал изгнанником, скрывающимся в пустынях и пещерах. И только Ионафан, рискуя всем, находил его, чтобы предупредить, чтобы поддержать, чтобы напомнить.

– Не бойся, – говорил он в темноте пещеры, его лицо было бледным пятном в мраке. – Ибо рука Саула, отца моего, не найдет тебя. Ты будешь царём над Израилем, а я буду вторым при тебе.