Читать книгу Оливковая ветка - Александр Стесин - Страница 2

Мой «нью-йоркский обход» начался в июне 1998 года, когда я, студент второго курса, устроился на двухмесячную стажировку в Рокфеллерском университете – и таким образом попал в город, с которым с тех пор неразрывно связана моя жизнь. В то лето, слоняясь по Чайна-тауну, Маленькой Бразилии и греческо-арабской Астории, я придумал себе игру: в каждом этническом районе я должен попробовать национальное блюдо (любовь к кулинарной экзотике у меня с детства). Мне даже пришла в голову мысль написать эдакий путеводитель по разным кухням Нью-Йорка. Не Zagat's Guide[1], конечно, а что-то вроде цикла рассказов или очерков, где тематическим стержнем было бы гастрономическое разнообразие города, а вокруг этого толпились бы истории его обитателей. Каждая глава была бы посвящена одному району, одной составляющей нашего «плавильного котла», а названием послужило бы то самое национальное блюдо.

Таков был замысел, но дальше него я не продвинулся, потому что а) в ту пору писал только стихи и не знал, как подступиться к прозе, и б) слишком мало знал о предмете, то есть о городе. Мое существование в нем было беспечным, как бывает только в юности или в туристических поездках (в сущности, в то лето я и был в Нью-Йорке туристом). Разумеется, у такой беспечности есть преимущество, обычно называемое свежестью взгляда: все интересно, все внове. Но сочинительству нужен еще и драматизм, и самое худшее, что можно сделать, – это высасывать его из пальца. Драматизм появился позже, его обеспечил мне выбор профессии, и в конце концов я написал книгу, построенную по тому самому принципу, который пришел мне в голову летом 1998-го: портрет города и его обитателей, точнее сказать галерея портретов, а заодно – кругосветное путешествие по этническим районам, то есть все как было задумано, с той разницей, что «путеводитель» получился не по ресторанам Нью-Йорка, а по его больницам. Впрочем, и интерес к национальным кухням никуда не делся – он нашел себе применение в одной из частей «Африканской книги».

В наше время драматизма столько, что и не снилось, и лучше бы без него, а беспечность осталась в далеком прошлом, вечно искавшем достойный повод для говорения. Как писал когда-то Сергей Гандлевский, «А что речи нужна позарез подоплека идей / И нешуточный повод, так это тебя обманули». Теперь, кажется, можно писать о чем угодно: все незначительное, лишенное драматизма воспринимается уже не само по себе, а как контрапункт к тому страшному, что определяет наше сегодня и висит над нашим завтра. Год назад, ощущая эту безысходность, я неожиданно для себя вернулся к своему юношескому замыслу почти тридцатилетней давности. В каком-то смысле это – продолжение «Нью-йоркского обхода», его сиквел и приквел, написанный в том же городе, но в другом, навсегда изменившемся мире. В навсегда изменившемся и непрерывно меняющемся. Второе было бы трюизмом («все течет»), не будь оно сопряжено с первым: каждая из перемен последнего времени отчетливо ощущается точкой невозврата. Каждый новый катаклизм не только переворачивает предыдущую картину мира, едва начавшую обретать очертания, но и меняет правила, по которым этот мир существует. От вчерашней действительности не остается и следа, как завтра не останется от сегодняшней. Сознание не успевает перестраиваться. Стало быть, ни о каком зрелом размышлении или основательном высказывании не может быть и речи. Максимум – серия зарисовок, свидетельство момента, попытка ухватиться за что-нибудь, что нас до сих пор объединяет.

Нью-Йорк, июнь 2025

Была невероятная притягательность в этих переливающихся через край и растекающихся вокруг нее базарах, завораживающих и искушающих так, что перехватывало дыхание и плавилась душа. Коленки дрожали от обилия овощей, фруктов, сыров, сдобренных разными приправами, от острых запахов и кушаний, дерущих горло, потрясающих, чуждых, чужих, странных, дразнящих, возбуждающих… И эти алчные руки, которые щупают, роются, погружаются в потаенную глубину этих груд из фруктов, зелени, красных перцев, пряных маслин… И изобильная нагота этой мясной плоти, болтающейся на крюках, окровавленной, обнаженной, от которой поднимается пар, лишенной кожи и не знающей стыда… И все это разнообразие приправ, пряностей, специй, доводящее едва ли не до обморока, все это разнузданное и околдовывающее многоцветье горького, острого и соленого. А над всем этим еще и необузданный аромат кофе, проникающий до самых печенок, и запахи, поднимающиеся от всяких стеклянных сосудов, наполненных напитками всех цветов с кусочками льда и дольками лимона…

Амос Оз. Повесть о любви и тьме. (Перевод Виктора Радуцкого)