Читать книгу Оливковая ветка - Александр Стесин - Страница 8

Каждую осень я просматриваю несколько сотен заявлений в ординатуру. Примерно две трети поступающих – американские врачи и студенты-медики, а треть – из других стран. В основном из Азии, Африки и Латинской Америки. Большинство из них я отсеиваю – не потому, что считаю их заведомо менее квалифицированными, а просто потому, что им, как правило, требуется визовая поддержка. А это по нынешним временам дело нелегкое. Администрация нашего госпиталя советует проявлять крайнюю осторожность при рассмотрении кандидатов, не имеющих американского гражданства или хотя бы вида на жительство. Помимо того, что Госдеп с большой долей вероятности не выдаст им визу, в большинстве случаев мы ничего не знаем о тех учебных заведениях, которые они оканчивали. Иначе говоря, перед нами кот в мешке, да еще на птичьих правах. Одно из исключений – Американский университет Бейрута, который в Штатах котируется не ниже собственно американских вузов. Тех, кто окончил медицинский факультет АУБ («ближневосточный Гарвард»), принимают везде.

История АУБ примечательна. Университет был основан американским миссионером Даниэлем Блиссом в 1866-м (изначальное название – Сирийский протестантский колледж). Первые двадцать лет преподавание велось на арабском, но от студентов требовалось также свободное владение турецким, французским и английским; с 1887-го все занятия – исключительно на английском. В 1945-м двадцать выпускников АУБ оказались в числе тех, кто разработал и подписал Устав ООН. В годы гражданской войны в Ливане террористы «Хезболлы» убили ректора университета и похитили около тридцати профессоров. В 1991-м, предположительно, они же взорвали главное административное здание. В 2020-м администрация объявила, что университет находится на грани банкротства и вынужден увеличить плату за обучение на 160 процентов. Это повлекло за собой студенческие демонстрации, которые разгоняли со слезоточивым газом. Но, несмотря ни на что, фабрика звезд под названием Американский университет Бейрута продолжает поставлять миру знаменитых ученых, врачей, политиков и писателей. Список выпускников выглядит как «Who is who» арабского мира.

Вот почему к врачам с дипломом из АУБ – особое отношение. Это альма-матер многих моих коллег. Кардиохирург Шамседдин, завотделением хирургии головы и шеи Обейд, гематолог Салман и другие – все оттуда. Среди моих партнеров по биомедицинским исследованиям тоже полно «АУБшников». Ливанцы, сирийцы, палестинцы – весь многоликий Левант, от друзов и маронитов до суннитов, шиитов и алавитов. У многих из них за спиной ужасы войны. Взять хотя бы нашего с Мехди аспиранта Раафата, бежавшего из Сирии с матерью, младшим братом и младшей сестрой. Отец Раафата погиб во время бомбежки. После того как семья оказалась в лагере для перемещенных лиц, у матери случился инсульт, и двадцатилетний Раафат остался за старшего. Вывез парализованную мать, брата и сестру в Америку. Работал здесь сиделкой и парамедиком, пока не поступил к нам в аспирантуру. Удивительное дело: быть сиделкой куда прибыльней, чем аспирантом. На стипендию семью не прокормишь, приходится крутиться. Но Раафат не жалуется.

В 2024-м «ближневосточный Гарвард» не отстает от Гарварда американского по части пропалестинских демонстраций. И тут и там студенты скандируют «From the River to the Sea», призывая к расправе над сионистами. В Ливане врачи из АУБ делают все возможное для спасения боевиков «Хезболлы», пострадавших при взрывах пейджеров. А в Нью-Йорке евреям советуют не ходить по улицам в кипах, не выпячивать свое еврейство. Во время демонстраций в Колумбийском университете администрация просит студентов-евреев покинуть кампус и перейти на удаленное обучение – ради их же безопасности. Во время благотворительного ужина волонтерской организации, в которой я состою уже много лет (той, что отправляет американских врачей в Африку), ко мне, перегнувшись через стол, обращается профессор-африканист из Пенсильванского университета. Он услышал, как я сказал официанту, что не ем свинины. «Можно я задам вам неловкий вопрос? – начинает он вкрадчивым полушепотом. – Вы не едите свинину, потому что вы… еврей?» Последнее слово он не произносит вслух, а обозначает беззвучным шевелением губ, при этом заговорщицки подмигивая: мол, он не выдаст. «Да, именно так. Потому что я еврей», – подтверждаю я во весь голос. И он начинает махать на меня руками: тише, тише, он-то, конечно, ничего не имеет против, но зачем же привлекать внимание, ведь это же… ну, сам должен понимать… Нет, я не понимаю. Не могу понять, в каком мире вдруг очутился и кто все эти люди, так отчаянно ратующие за равноправие всех рас, полов и ориентаций – и столь же отчаянно выкрикивающие лозунги, равноценные извечному «бей жидов». Кто они, эти новые черносотенцы? Кажется, некоторых из них я еще совсем недавно считал своими друзьями. Сколько их помню, они всегда выступали за все хорошее и против всего плохого. Кто же мог знать, что быть евреем – из плохого? Думаю, они и сами узнали об этом недавно. Или догадывались и раньше, но боялись поверить? Теперь верить можно и нужно. Убедить себя в том, что ХАМАС – борцы за справедливость и равенство, а Насралла – новый Нельсон Мандела. Верить Би-би-си и прочим СМИ, выдающим боевиков за мирное население, многоэтажные дома за палаточные лагеря для беженцев, а Халеда Машаля[45], чье состояние оценивается в три миллиарда долларов, за вождя обездоленных. Верить, quia absurdum est.

К счастью, всего этого до сих пор удавалось избежать в общении с коллегами из мира науки и медицины – в том числе с ливанцами, сирийцами, палестинцами. Особенно с ними. Все они подчеркнуто доброжелательны. Меня поздравляют с Рош ха-Шана, я поздравляю с Ид аль-Фитром[46]. Политика остается за дверями госпиталя. Мы делаем общее дело, и это важней. Кто-нибудь мог бы задать каверзный вопрос, насколько она искренна, наша взаимная доброжелательность. Но это был бы глупый вопрос. При чем тут искренность – неискренность? Все всё прекрасно понимают, у каждого своя боль. Мы сидим за ужином с биоинформатиком Нашаатом, обсуждаем науку. Он знает, что у меня – друзья и родня в Хайфе, в Ришон-ле-Ционе. Я же ни на секунду не забываю, что у него половина семьи – на Западном берегу. «Как там твои?» – «Вроде живы. А твои?» – «Вроде тоже». В конце вечера мы по-дружески обнимаемся, договариваемся о следующей встрече. Все всё понимают. Когда рабочие отношения переходят в приятельские, мы изо всех сил стараемся поддерживать взаимную приязнь, держимся за эту соломинку. Возможно, когда меня нет рядом, они тоже повторяют «From the River to the Sea», хотя вряд ли. В любом случае мое негодование направлено не против них, а против тех, кто «за все хорошее и против всего плохого»: у тех-то нет родни ни на Западном берегу, ни в Газе, только уютная уверенность в собственной правоте.

Некоторое время назад Раафат привел нас в сирийское кафе «Лайла», и с тех пор мы с Мехди периодически устраиваем там «лабораторные собрания». По словам Раафата, это единственный сирийский ресторан во всем Нью-Йорке. Ливанских и палестинских – пруд пруди, а сирийский всего один. «А разве сирийская кухня так уж сильно отличается от ливанской?» – спрашиваю я. Не сильно, но отличается.

– Вообще-то еще сто лет назад Ливан был частью Сирии, – напоминает Раафат, – пока французы его не оттяпали. Мы – один народ. Но Ливан – это малая часть Сирии. Вот и ливанская кухня – малая часть сирийской. В Дамаске готовят одно, в Алеппо – другое.

– А разве сама Сирия не была до начала двадцатого века частью Османской империи? – спрашиваю я, и в воздухе повисает пауза.

– Знаешь, наша история – такая древняя и сложная, что мы сами в ней путаемся, – отвечает наконец Раафат. – Есть такой сирийский писатель, Закария Тамер, я его очень люблю. Так вот он написал одну вещь, я ее помню наизусть и всегда цитирую: «Кто такой сириец? Неизвестный гражданин, он не стал ни узником совести, ни святым мучеником, безропотно сносившим унижения и пожертвовавшим собой во имя борьбы за свободу. Сириец – это тот, кто живет за пределами Сирии, или тот, кто, живя в ее пределах, готовится покинуть ее, как только это станет возможно. И объединяет этих двоих – того, что снаружи, и того, что внутри, – ненависть к тиранам и их режимам от А до Я».

Снова – пауза.

– Я только знаю, что у нас в Иране всегда была веротерпимость, – невпопад заявляет Мехди, – пока не пришли муллы, конечно.

– Сирийцы и ливанцы не один народ, – вступает в разговор ливанец Ашраф. – Кажется, во время «Кедровой революции» мы это доходчиво объяснили. Сирийцы – это сирийцы, а ливанцы – потомки финикийцев, жителей побережья. Бейрут всегда был культурным центром, а про Сирию у нас говорят, что она большая, но провинциальная. Кстати, по площади-то она раз в двадцать больше Ливана, но в численности населения разница не так уж велика.

– Это потому, что половина населения Сирии бежала из страны во время войны. Причем многие из них осели в Ливане. У нас же всегда так: когда у нас война, мы к вам бежим, а когда у вас бомбят, вы – к нам. Так и бегаем туда-сюда.

– Нет, ливанцы в Сирию не бегают.

– А куда бегают? Короче, большинство ливанцев тоже живет не у себя на родине. Сейчас проверим в Гугле… Вот, пожалуйста: в мире восемнадцать миллионов ливанцев, большинство живет за пределами Ливана. Между прочим, тут написано, что в Америке восемьдесят тысяч сирийцев и больше двух миллионов ливанцев. Неудивительно, что ливанских кафе – как грязи, а сирийское – всего одно.

– Я же сказал, мы – мореходы, потомки финикийцев. Поэтому нам и дома не сидится. Между прочим, финикийцы и открыли Америку, за две тысячи лет до Колумба.

– Это где сказано?

– Это все знают. Могу прислать ссылку.

Владельцы «Лайлы» – из Дамаска. И внутри кафе все пропитано ностальгией по старому Дамаску. Фотографии в рамках, светильники, безделушки. Как писал Халиль Джебран[47], «воспоминание – род встречи, забвение – род свободы». Эмигрантская ностальгия – смесь того и другого. Хозяин, пожилой сухопарый человек, удивительно похожий чертами лица на Сергея Юрского, излучает грустное спокойствие. Не суетится и не кипятится. Его сын – смуглолицый качок, с головы до ног покрытый татуировками, – говорит так, как говорят жители Бронкса. Эдакий «street talk» c характерным произношением. Если бы я встретил его на улице Бронкса, решил бы, что он пуэрториканец. Эти бицепсы, эти татухи и эта манера речи совершенно не вяжутся с той трогательной почтительностью, с которой он относится к отцу-эмигранту. Отец рассказывает: жена умерла от рака, когда сын был совсем маленьким, и с тех пор они тут вдвоем, он и сын. «Слава Аллаху, что он у меня такой хороший мальчик».

Мехди заказывает «поляну», и нам начинают выносить блюдо за блюдом: лабне, хумус, бабагануш, мухаммара (острый соус из алеппского перца и грецких орехов), фаттех (йогурт с хумусом, чесноком, орехами и кусочками лепешки), долма (она же – сарма и ябрак), макдус (фаршированные баклажаны), тошка (пита, начиненная сужуком и козьим сыром), рыба в соусе из тхины и даже традиционное блюдо алавитов – мсаббаха (картофельное пюре с лабне, лимонным соком, чесноком, мятой и жареными кедровыми орешками). Все это – мезе, то есть закуски. По левантийской традиции, мезе на столе должно быть как можно больше. За соседним столом сидит большая компания – у них на столе, наверное, тридцать или сорок разных закусок. У нас – поскромнее, но тоже глаза разбегаются. Одного киббеха – четыре вида.

Киббех – национальное блюдо Сирии и Ливана. Шарики из баранины и крупы булгур с разнообразными специями. Четыре вида – далеко не предел. В Алеппо знают семнадцать классических способов приготовления киббеха. Это не блюдо, это целая наука. А наука – это то, что поверх национальных границ, она как ничто другое сближает тех, кому положено враждовать (сидящие за этим столом – наглядное тому подтверждение). В науку киббеха посвящены не только сирийцы и ливанцы, но и израильтяне: суп с киббех – сефардский ответ ашкеназскому супу с кнейдлах. Разница, однако, в том, что суп с кнейдлах всегда готовится примерно одинаково, а у супа с киббехом, как и у самого киббеха, есть много вариантов: есть зеленый суп «хамуста» с лимоном и кабачками, есть свекольный «селек», он же – «куббех адомах», есть желтый «куббех хаму» (желтизна – от куркумы), есть «куббех нуах» с листьями турецкого щавеля. Израильский суп «хамуста» – это как если бы в обычный щавелевый суп добавили восточных специй, и в этом супе плавают клецки с мясной начинкой, похожие на литовские цеппелины. «Селек» же похож на свекольник, но тоже с восточным обертоном. Удивительно, как далекое левантийское вдруг оказывается знакомым, похожим на восточноевропейское.