Читать книгу Как я был русским государем. Часть первая - Александр Токий, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Когда объявили конкурс на русского царя, я ушам своим не поверил. В последние годы разговоры о наследниках престола совсем поутихли — и вдруг конкурс. Это было потрясением, словно меня переместили в другую реальность. Рассудок подсказывал, что это может быть розыгрышем, но всё равно справиться с охватившим меня волнением я не мог. Неведомая сила рвалась изнутри, заставляя частым дыханием загонять её обратно. Лицо запылало, в ушах зашумело. Меня поразили в самое сердце. Стать царем было моей сокровенной мечтой. Наверное, не моей только, но моей-то уж точно! Тысячи раз я сладостно представлял себя вершителем судеб. Любая нелепица и глупость вызывали у меня непреодолимое желание стать государем. Иначе исправлять ситуацию я не хотел. Построить великое государство может только царь!

Жена прикрыла дверь, ведущую в комнаты детей, и, чтобы узнать подробности, переключала каналы, но везде шли обычные телепередачи. Она обернулась ко мне, чтобы что-то сказать, но, увидев на моей физиономии царские переживания, осеклась. Молча, не глядя в глаза, она тем не менее продолжала на меня коситься.

В полной тишине мы дождались следующего выпуска новостей. И там слово в слово диктор зачитал то же сообщение. Голова шла кругом. Мысли прыгали одна на другую. Сосредоточиться не удавалось. Очень медленно, напряжённо, будто боясь что-то расплескать, я пошёл на кухню и сварил кофе. Жена, отвернувшись, снова щёлкала пультом по каналам.

— Хрень какая-то, — первым нарушил молчание я, когда кофе слегка вернул меня к действительности. — Какого царя они собрались выбирать? Из кого?

— Из президента, наверное, — понимая моё состояние и боясь рассердить меня, вежливо ответила жена.

— А чего его выбирать? Он и так царь!

Жена молча сидела, не вступая в разговор.

— Что ему, полномочий мало? Он и так всё может.

На счастье жены раздался телефонный звонок. Она взяла трубку:

— Аллё? Привет! Кофе пьёт.

Прикрыв микрофон ладонью, она спросила:

— Гаврилов. Будешь говорить?

Я взял трубку:

— Аллё?

На том конце провода Петька Гаврилов начал восторженно делиться своими впечатлениями о царском конкурсе и спрашивать, что я по этому поводу думаю. Но я всё ещё был раздражён и заторможен.

— Хрен его знает! Завтра, наверное, что-нибудь опубликуют?

— Ну а в цари-то пойдёшь? — всё так же бодро, но с каким-то интимным придыханием спросил он.

— Да я же говорю, хрен его знает, что они там придумали. Подумать надо.

— Ну ладно. Пока! — необычно быстро оставил меня в покое Петька.

Видимо, желание поделиться с другими оказалось сильнее его привычки мучить меня пустыми разговорами.

Когда пошли другие звонки, меня начало охватывать чувство ревности. Я вдруг понял, что это предложение не только для меня, а для миллионов таких же, жаждущих власти. У звонивших в голосе чувствовалась нездоровая заинтересованность. Видно было, что они, как и я, боялись упустить шанс и пытали меня расспросами. Я отвечал кратко и делал многозначительные паузы, будто бы зная какую-то секретную информацию. Собеседники обижались и бросали трубку. Ближе к вечеру я и сам набрался мужества и позвонил приятелю в наше московское представительство. Тот тоже был не в курсе. Правда, хитрый жук, напустил туману: начал лепить что-то про государственное строительство. Но по тону было понятно, что и он ничего не знает.

Разговоры о царе ходили давно. Со страниц газет пытались завязать дискуссии. К этому привыкли. Но чтобы вот так, в лоб, официально и на всю страну?

За ужином дети сидели тихо, видимо, чувствуя наше с женой напряжение. Я хряпнул стопочку, и меня немного отпустило. Жена была необыкновенно доброй, мягкой и заботливой. Мы рассеянно перебрасывались короткими фразами. Я со всем соглашался, поддакивал, ел медленно и старался ни на кого не смотреть. По обыкновению, дочь попыталась приставать с какими-то глупостями, втягивая меня в свои разборки с младшим братом, но жена вмешалась в наш разговор, шикнула на детей, и они ушли в свои комнаты.

А в моей голове была полная мешанина. Непонятно, зачем устраивать вселенский ажиотаж, чтобы выполнить формальность по объявлению царём либо нашего президента, либо кого-то из его окружения? Они вполне могли обойтись решением депутатов. На худой конец могли бы породниться с кем-то из многочисленных наследников. Мало их там царствует в Европах? К тому же жена заметила, что дикторы, зачитывая текст, позволили себе лёгкую иронию. Мне тоже так показалось. То есть какой-то подвох там есть? Только какой? Кто согласится отдать власть вот так просто, без обязательств, пут и крючков? Я попытался позлословить на эту тему, чтобы как-то компенсировать внутреннюю обиду, но жена уже закусила удила и, будто гоголевская городничиха, глядела на меня, как на монаршую особу.

Весь оставшийся вечер в голове крутились мысли только о конкурсе.

Не знаю, как у других, а у меня при проведении разных лотерей вдруг появляется скрытая надежда, что наконец-то мне повезёт. Я втайне покупал пару билетиков и ждал розыгрыша. И чем больше я проигрывал, тем большая надежда у меня появлялась. Вот и в этот раз.

Стоило улечься в постель, как мечты захлестнули моё воображение. По-детски, вновь и вновь я прокручивал картинки своего участия в состязании. Каждый новый сюжет триумфа был совершенней предыдущего. Я придумывал невероятные ходы, которые должны были обеспечить мне успех, специально отодвигая минуту торжества, чтобы растянуть удовольствие. Постепенно мысли рассеялись, появились какие-то абстрактные видения, и я заснул.

Наутро мне в кабинет принесли главную правительственную газету. На первой странице была статья о воссоздании института монархии в России. Ниже красовались герб и царские атрибуты: скипетр, держава и корона. Чуть ниже в калейдоскопическом порядке расположились небольшие портреты русских царей.

Я пробежал глазами передовицу. Написано хорошо. Стабильность, целостность, преемственность, «русский мир». Всё чинно и благородно, как говаривал один из персонажей Зощенко.

На второй странице такой лепости уже не получилось. Крупным шрифтом был набран заголовок: «Закон о Царе Российской Федерации». Бредятина полнейшая! Я стал рассматривать газету. Тираж, издательство, редактор. Всё штатно, но всё равно казалось, что это чья-то шутка. Да и вчерашнее заявление на государственном канале?..

Закон был лаконичным: вводится государственная должность «Царь Российской Федерации».

Бред! Царь — и федерация? Какой идиот это придумал?

Далее расписаны статус, полномочия, взаимодействие, обеспечение и прочая юридическая путаница.

Какие государственные полномочия царя, если в Конституции ничего этого нет в помине? Точно бред!

Я ещё раз перечитал закон и снова ничего не понял. Получается, что вводится дополнительная должность с полномочиями, дублирующими президентские. Я хотел было пойти к юристам, но вовремя одумался. Сразу пойдёт слух, что Юрченко в цари собрался.

— Нет, — решил я. — Подожду, пока само собой выяснится.

Ниже закона мелким шрифтом было опубликовано положение о проведении конкурса. Далее, на третьей странице, — распечатана анкета для соискателей. Как опытный бюрократ, я сразу отметил, что анкета сформирована для обработки машинным способом. Видимо, устроители предполагают, что желающих будет много.

Достав из ящика стола лупу, я принялся рассматривать графы для заполнения. Имя, фамилия и прочие данные — это понятно. Автобиография — тоже. Далее предлагалось описать свою родословную за как можно более длительный период. Таблица родословной была разделена на множество строк, куда нужно было вписывать предков. Справа, как и положено, был столбец для примечаний. Предлагалось указать родственников по отцовской и материнской линиям, где и когда они жили и с кем из царствующих особ были в родстве.

«Это где же искать корни до десятого колена, если всё обрывается коллективизацией, репрессиями и войной? — мысленно усмехнулся я. — С какими монаршими семьями я мог быть в родстве? Чушь какая-то! Кем мне приходятся нынешние цари? Какие цари? Заморские королевны?»

Сладенькие надежды, с которыми я засыпал накануне, постепенно превращались в глупые детские мечты. Отложив газету, я молча уставился в окно. Что я чувствовал? Не знаю. Наверное, мы все немного мазохисты. Но получать какое-то щемящее удовольствие от сознания своей ничтожности — это диагноз!

В кабинет заглянула моя секретарша Настя и с притворной робостью спросила:

— Александр Фёдорович! Можно, сотрудники газету посмотрят про царя?

— Про какого царя? — спросил я.

— Ну там, где про выборы царя?

— А им-то зачем? В цари хотят?

— Ну нет. Просто интересно.

— В обед отдам. Пусть работают.

— Ну Александр Фёдорович! Пожалуйста. Дайте, пожалуйста. Все уже прочитали, только наши не видели.

Ухмыльнувшись, я протянул газету:

— Аккуратней. Посмотрят — верни.

Когда Настюха выскочила из кабинета, в приёмной сразу же загалдели. «Ждали, — подумал я. — Все в цари собрались. Дурачьё!»

Полагая, что уже все охвачены этим событием и в обеденный перерыв будут отчаянно острить на царскую тему, я тоже начал сочинять остроты, чтобы выдать их за экспромт. Но ничего интересного на ум не приходило: надежда и желание стать царём перекрывали всё.

До одиннадцати никто не звонил. От волнения я ходил из одного угла кабинета в другой. Сделав ходку, я останавливался у окна и бессмысленно рассматривал надоевший до чертиков пейзаж. Понимая, что сегодня понедельник, что работа стоит, что мои архаровцы тоже не работают и какая-нибудь каверза обязательно выскочит, я попытался читать бумажки, но ничего не понимал и поделать с этим ничего не мог.

Когда начались звонки, тема была одна: царь! Мало того что задавали одни и те же вопросы, каждый ещё норовил пошутить.

«Хорошее слово — пошутить, — подумал я. — Это значит стать шутом. Надо запомнить. Шут из той же оперы, что и царь».

В столовую для руководства я спустился с большим опозданием. В зале остались такие же, как я, кто принципиально не вписывался в рамки распорядка и постоянно оставался после работы подбирать хвосты. Иногда подобные посиделки нам удавалось выдать за усердие и трудовой подвиг, поэтому в этой части мы были на хорошем счету.

Видно было, что тему выборов уже обсуждали. Получив в моём лице нового слушателя, соратники наперебой принялись воспроизводить озвученные до меня остроты.

«Господи, до чего же банально и однообразно!» — думал я, вспоминая о своих заготовках.

В основном всё крутилось вокруг президента, премьера и группы самых богатых жуликов страны. В состязании остроумия чиновники осмелели до того, что стали обсуждать интимную жизнь некоронованных хозяев державы.

«А ведь всё от зависти, — презрительно думал я, принимая их фантазии и на свой, царский, счёт. — Боже ты мой! И это цвет области!»

А коллеги тем временем принялись строить предположения, как верховные особи будут делить трон, кто кого будет травить и успеет ли старичьё зачать наследников. Над вариантами ржали, потеряв всякую осторожность.

«Шутите? Шуты!» — всё хотелось сострить мне, но я не мог вспомнить, что по этому поводу Пушкин писал царю Николаю.

Когда перемалывать кости москвичам надоело, бритый налысо татарин попытался пройтись по местной знати, но, к своему удивлению, поддержки не нашёл. Гладкая, как большой бильярдный шар, голова его вопросительно крутилась по сторонам, но чиновники угрюмо уткнулись в тарелки, и Шамиль понял, что зашёл слишком далеко. Для спасения ситуации он быстро переключился на себя, заметив, что Чингисхан был рыжим, а он тоже до облысения был рыжим — следовательно, он его потомок и запросто может претендовать на престол. На вопрос, чем он это может доказать, Шамиль выразил готовность снять штаны.

Над этой его шуткой посмеялись. Шамиль же, явно желая замять свой промах, искал, чем ещё повеселить народ, и остановил взгляд на Лёньке Мирмовиче. Шлюня, как ласково называл я Лёньку, отстранённо, не реагируя на других, молча пережевывал свои травяные салаты, которые предпочитал по причине доставшейся ему в наследство предрасположенности к запорам. У меня с Лёнькой были доверительные отношения. Я часто обращался к нему за советом, что тому льстило, но, как правило, его советами не пользовался. Большой мудростью они не отличались, однако обкатанная со всех сторон проблема становилась более понятной. Мне было комфортно с ним. Мои холерические выпады разбивались о его флегматическую занудность, поэтому в минуты острых кризисов я часто обращался к нему.

Относился я к Лёньке с товарищеской теплотой, несмотря на его зацикленность в еврейском вопросе. Защищал от антисемитских выпадов, однако, когда он вдруг начинал задирать свой богоизбранный нос, я ему спуску не давал и старался щёлкнуть по этому носу, однажды даже в прямом смысле. Тогда мы чуть не подрались, и это было мне уроком. Близкие отношения точно так же не терпят фамильярности и тем более распущенности.

— Интересно, — с иронией начал Шамиль, — а евреев к конкурсу допустят на общих основаниях? Или по блату?

Сделав паузу, он с усмешкой спросил:

— Пойдёте в цари, Леонид Борисович? — и хотел уже было засмеяться, но все ждали, что ответит Лёнька.

А Шлюня, дожевав и проглотив зелёную массу, медленно повернулся к ёрнику, облизал пухлые губы и, бесстрастно глядя на него маленькими прищуренными глазками, по-еврейски интонируя, произнёс:

— Если дадут немного шить!

Хохотали все: и те, кто знал анекдот, и те, кто понял по-своему.

После слов Лёньки возникла пауза. Шамиль взглядом искал, кого бы ещё зацепить, но после прокола с местными олигархами осторожничал. Чтобы продолжить еврейскую тему, мне захотелось вставить замечание, что Шамиль и Самуил — это одно и то же, но мои этимологические изыскания у коллег вызывали отторжение, и я не рискнул. Вместо этого я вспомнил, что видел в Историческом музее в Москве бронзовый бюст царя Александра Первого, точь-в-точь похожего на Ромку Галицкого. Сходство было поразительным: те же поджатые губки, лысая башка и хитрая до ехидства рожа. Про ехидство я Ромке, конечно, не рассказывал, но о сходстве всю плешь ему проел.

— Только царь чуть дородней, что ли, — рассказывал я. — Как-то солидней? Рома попроще.

— Выродился, наверное, — заметил злой мальчик Коля по прозвищу Кмызя и, услышав хихиканье, обрадовался, что его шутка была принята.

Крутя головой по сторонам, он громко заржал.

Ромка сделал вид, что не обиделся, и тоже засмеялся. Решив подыграть, он высокомерно возразил:

— Не! Мы не Романовы! Мы — Гедеминовичи!

Все снова засмеялись.

Однако Кмызя не был бы злым мальчиком, если бы не напомнил Галицкому о подарке начальника архива Петрова. Тот к Ромкиному дню рождения составил его генеалогическое древо — от дочерей до крепостных Смоленской губернии. Про крепостных было сказано со злой иронией, и по Ромкиной физиономии было видно, что он уязвлен.

— Да ладно вам, — пришёл на выручку тот самый начальник архива Петров. — Даже если Ромины предки были крестьянами князей Галицких, их наверняка баре таскали в баню. Поэтому Рома и похож на царя—батюшку!

Эта шутка тоже вызвала смех.

Дождавшись, когда хихикнувшая официантка уйдёт на кухню, Петров продолжил:

— Вы зря ржёте. Вы что, из дворян, что ли? Вы что думаете, что ваших колхозных бабок по баням не таскали? Ага! Ждите! Вы все можете претендовать на трон! Уверяю вас! Это надо по внешности смотреть. Вот у Ромы, — повернулся он к Ромке, — лицо царское…

Все притихли.

— А твою бабку, — повернулся Петров к Кмызе, сделал паузу, но то, что хотел, произнести не решился, а только прыснул в тарелку и забился в конвульсиях, прикрыв рот салфеткой.

Обедающие поняли и тоже засмеялись.

— Если только портянку ей на рожу надевали… — обрадованно подхватил Шамиль, — и то только ночью, в темноте и по пьяной лавочке!

Народ в столовой перестал есть, все закатывались смехом.

— Твой дед сам боялся смотреть, — не унимался Шамиль. — Сначала стакан бухнет, и только потом на неё лезет… С закрытыми глазами… Хату никогда не закрывал и собак не держал…

Ромка хотя особым остроумием не отличался, но тоже решил вернуть долг обидчику:

— Это, наверное, в Таганроге царь её увидел. Сразу схимну принял, притворился мёртвым и зарёкся на женщин смотреть.

— Ну да. Её же царю привели как героя войны двенадцатого года, — со смехом подхватил Петров. — Её же специально тогда в Москву заслали французов пугать. А на хрена им страна с такими бабами? Они как её увидели — чесанули в разные стороны. А Наполеон впереди всех… От испуга всё бросил на хрен…

В зале началась истерика. Петров пытался ещё что-то сказать про поручика Ржевского, но слушатели, корчась в судорогах, отмахивались от него.

Глядя на эту истерию, Коля кисло усмехался, но отшутиться не смог. Его попытки что-то сказать только вызывали ещё больший смех. Даже всегда осторожный Шлюня хихикал, поглядывая в Колину сторону. Бедняга, криво улыбаясь, встал, положил на стол деньги за обед и пошёл к выходу.

— Николай, — вслед ему громко сказал я. — Не обижайся ты на этих дураков. Нормальное у тебя лицо.

Но от моих слов истерия вспыхнула с новой силой.

Когда Кмызя ушёл, я попытался пристыдить шутников, но Петров перебил меня:

— Да пошёл он!.. Сам виноват. Не надо было начинать. — И, увидев, что в зал вернулась официантка, замолчал.

— Всё равно, Серёжа. Нельзя унижать. Вы что, соревнуетесь, кто у нового царя шутом будет? — наконец-то вставил я свою заготовку.

— Забыл его спросить, а он что, тоже в цари собрался? — вмешался Шамиль.

— Кто? — переспросил Петров.

— Кмызя.

— Это с его-то рожей? — не унимался Петров.

Прошёл лёгкий смешок, но продолжения не последовало.

Отклонившись от стола, чтобы не мешать официантке убрать посуду, Петров повернул голову ко мне и не без иронии спросил:

— А ты, Фёдорыч, чего молчишь? Сам-то в цари пойдёшь?

Когда-то он претендовал на моё кресло, а как ему сказали, что он эту должность не потянет, то публично моё первенство признал, но на каждом совещании, где мне приходилось выступать, критиковал меня нещадно, цепляясь к каждому пустяку.

— Фёдорычу нельзя, он грек, — осторожно пошутил Шамиль.

Все молча покосились на меня.

— Как раз мне и можно! — безапелляционно ответил я.

— Это с каких это щей? — с ещё большей иронией и, как мне показалось, с ревностью спросил Петров.

— С таких! — с усмешкой ответил я. — Ну, во-первых, — я посмотрел на Лёньку и произнёс с еврейским прононсом, — я всё-таки немного гусский. Во-вторых, если вы изучали историю, то должны знать, что элита в большинстве государств всегда была иноэтничной. Ну какой из русского царь? Русские слишком добрые. Водки попили, колбасы поели и готовы последние штаны отдать. Поэтому у нас в стране только я один могу быть царём.

Петров хоть и улыбался, но по напряжённому взгляду видно было, что он думает, как мне возразить.

— Русские — великая нация! — продолжил я. — Живая душа, вольная. По правилам не живёт, простора просит. Гремучая смесь. Ей хозяин нужен. Честный и справедливый. Такой, как я! Поэтому — увы. Придётся мне этот воз на себя взваливать.

Слушатели перестали звенеть приборами, чтобы не пропустить мои слова.

— Кроме того, какие из вас русские цари, — старался я говорить с иронией, — если вы не знаете, что значит слово «русский».

— А! Ну да! — с уже нескрываемым ехидством воскликнул Петров. — Ты же у нас этимолог! Ра, ура, мура!

— Да, мой друг, Сергей Михайлович! Я широко одарённый человек. В каком-то смысле гений. Вы бы не смеялись, а прислушивались. Этимология не слова изучает, а открывает истину. «Этимон» с греческого — «истина». А истина, друг мой Серёженька, бывает не только в вине, как понимает большинство наших соотечественников. Истина — это знания. А знания — сила! Надеюсь, вы слышали про такие журналы в СССР? Без них бы наши отцы Гагарина в космос не запустили. Но боюсь, что вас, историков хреновых, и этому не учили.

Петров, взяв в руки приборы и широко расставив руки, глядя на меня, ухмыльнулся:

— Ну да! Куда нам, с нашим университетским образованием?

— Университетским? Это что за университетское образование, если вы ни математику, ни физику совсем не знаете? В чём его университетскость? Серёж? В какой такой универсальности? В том, что вы учебники зубрите, не понимая смысла? Что вы можете понимать, заучивая хронологию Скалигера или «Краткий курс ВКПБ»? А потом ещё по десять раз всё переписываете и переистолковываете. Вы с Ромой Галицким можете спокойно взять свои университетские дипломы и засунуть их сам знаешь куда! Вместе с вашими университетскими знаниями…

Официантка поняла, что юмор закончился, и быстро выскочила на кухню.

— Да, да, знаю! Фоменко начитался.

Петров снова откинулся на стуле, но ничего не сказал.

— Да, Александр Фёдорович! — вступил в спор Ромка Галицкий. — Фоменко всё ради бабок раскручивал. Всё это полная чушь.

— Да при чём здесь Фоменко, Ром? Если математик, академик нашёл какие-то несуразности в хронологии — это изучать надо, а не костры жечь. Мы об этимологии говорим. Если вы начитались Фасмера, то какие из вас русские цари? Фасмер свой словарь составлял для немцев, которых планировали расселять на завоёванных русских землях. Какой-то кретин перевёл трофейный словарь на русский и сделал учебным пособием в ваших сраных университетах. Ром! Ну это же факт. Не выдумка, а непреложный факт. Предали вы русский язык! Это ведь вы утверждаете, что русский язык неполноценный? Можно вас, предателей, в цари избирать?

Ромка осёкся, отвернулся и, не зная, что возразить, замолчал.

— Хорошо, что вы мои друзья и учили вас не только истории, — примирительно пошутил я.

Но рожи у Ромки и Петрова были недобрые, и в мою сторону они не смотрели.

— А я, Фёдорыч, электромеханик, — сострил Шамиль.

— Да, электромеханик. Закон Ома помнишь? Электромеханик?

— Сила тока в цепи прямо пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению, — заученно протараторил Шамиль.

— Ну это ты с детства знаешь. А что твоё имя значит, так и не понял. Что значит твоё имя, Шамиль? Знаешь? — не удержался я от этимологической прыти.

— Знаю! Это значит «Ша, милая!» — Круглое лицо татарина светилось счастьем.

— Шамиль — это шепелявый Самуил. Или просто Шмиль. Еврейское имя. Так, Лёнь?

Шамиль посмотрел на меня, на Лёньку и весело спросил:

— Значит, я еврей? Спасибо! Лехаим, Леонид Борисович!

После его пассажа Петров и Ромка усмехнулись.

— Так всё-таки что значит? Знаешь? — вызывающе настаивал я, одновременно повернувшись к Лёньке.

— Знаю, конечно! Я — батыр! Богатырь!

— Ну в принципе правильно! — язвительно усмехнулся я. — Если с татарского, то ты точно «ебатыр»!

По залу прошел смешок.

— Херня всё это на постном масле! — скептически пробурчал Петров.

— Ну правильно, Серёжа! Просто вам подумать лень. А ещё в цари собрались. Царь — он должен быть башковитым…

— Как я, — вставил Шамиль.

— Да, как ты. Только татарина царём всё равно не назначат. К тебе сразу турки понаедут. Так что ты своей рыжей мошонкой не тряси, не получится.

На мошонку никто не отреагировал.

— Ром. Хватит дуться. Если меня выберут царём, я сразу сделаю тебя великим князем. И хотя твоего предка Папа Римский объявил первым королём Руси, я зла не держу. Дети за родителей не отвечают. Будешь моим заместителем по царству. И Серёгу не обижу. Будет Серёга графом Петровым. Князь Петров не звучит, а вот граф Петров — это звучит гордо. Граф, фельдмаршал, главный архивариус Российской Федерации, их сиятельство Сергей Михайлович Петров! А? Серёга?

— А меня? — улыбаясь, спросил Шамиль.

— А тебя сделаем верховным муфтием.

— Не, я муфтием не хочу. Я ханом буду.

— Ну ханом, так ханом. Сам свой путь выбрал. Хан Казанский!

— Астраханский и Сибирский, — поспешил добавить Шамиль.

— Ага! Ты ещё скажи, царь польский и грузинский. Ещё и Крым попроси? Хрен вам. И евреям тоже. Крым — греческий остров. Поэтому вы, господа, анкеты не заполняйте, а отправьте письма в мою поддержку.

В зале снова засмеялись.

— А Леонида Борисовича? — с поддёвкой спросил Шамиль.

— О! С евреями ухо нужно держать востро. Евреи — субстанции особая. Скотоводы. Им всё хочется поймать кого-нибудь за яйца и пасти, по завету Всевышнего. А народы пастись не хотят, царства их рушат и гоняют евреев из угла в угол. Издам указ: разработать систему, где бы от евреев пользы было больше, чем вреда. Энциклопедию издадим — «Еврееведение». А Леонида Борисовича назначу смотрящим за евреями в русском царстве.

— Да ты, Фёдорыч, антисемит! — радостно съязвил Петров.

Мне это обвинение Петрова понравилось.

— Лёнь! — обратился я к Шлюне. — Чем вы так запугали нашу интеллигенцию, что прослыть антисемитами они страшатся больше, чем педофилами или изменниками Родины?

Я с улыбкой посмотрел на Петрова:

— Увы, Серёженька! Я не анти, не про и не контра. Я мудрый грек, потомок Александра Великого, которого вам, моим братьям, русским, забывшим свой язык и своих богов, как раз в царях и не хватает. Университетского образования, Серёженька, здесь маловато будет. Здесь нужно мозги иметь. О чём, собственно, и не любимая тобой этимология. А из Лёнчика воспитаю барона Мехлиса, сошью ему мундир комиссарский, дам наган, вот вы у него попляшете!

— Я же говорю, — вставил Петров, — антисемит!

— Давали уже евреям наганы, — пробурчал Ромка Галицкий. — До сих пор прежнего царя найти не могут. Наган — это револьвер. Вот и ждите, когда ревер ад вос… — блеснул он знанием латыни.

— Так нужно, чтобы не вернулось, — возразил я. — Учтём ошибки предшественников.

— Мы Фёдорыча охранять будем, — подхватил Шамиль. — Каждого неблагонадёжного возьмём на учёт, — глядя на Галицкого, закончил он, смеясь.

Мне понравилось, что Шамиль уже видит меня царём, и, как настоящий царь, я решил примирить спорщиков:

— Вот! Первая награда будет Шамилю: «За верность государю»! Ром, запиши, чтобы не забыть. Верность — это и есть доблесть подданного. Царей убивали, убивают и будут убивать. Россия — страна сумасшедше богатая, соискателей много, как тут удержишься? Поэтому первое, что поручу товарищу Мехлису, — вернуть наши деньги, которые с помощью евреев украли во время приватизации. Сто триллионов долларов? Так, Лёня?

— Ты, Сашка, с ума сошёл? Вся Россия столько не стоит. — Шлюня покрутил пальцем у виска.

— Россия бесценна! Ну, цифру подкорректируем, это не самое важное. Главное, чтобы евреи с энтузиазмом отправились занимать рабочие места, где нужен не только умственный, но и физический труд!

— Ты, Фёдорыч, не только антисемит, но и фантазёр!

— Ничего не фантазёр. В Израиле же евреи коровам хвосты крутят. Значит, могут.

Пока я произносил торжественные речи, официантка принесла тарелки с едой, и обсуждение будущего царства на какое-то время затихло. Прервал молчание снова Шамиль. Дуя на вилку с кусочком рыбы, он философски заметил:

— Хорошо, что я электромеханик.

Все, кроме Ромки Галицкого, засмеялись. Ромка же, отвернувшись, разрезал мясо на кусочки.

— Ром, ты на меня не обижайся, — примирительно начал я. — Ну что я могу поделать, если русская культура и русский язык имеют древние корни, которые что-то значат. Разве может язык быть бессмысленным? Огурец зелёный, помидор красный? Это же для дебилов, Ром? Ты же мой любимчик! Ты же умница. Ты же это и без меня знаешь. Чего спорить из-за принципа? Ты же князюшка! Аристократ! То есть стократный ариец!

— Ну Сашка, ты, конечно, жучара! — не удержался Шлюня, тоже пережёвывая кусок мяса.

Мне понравилось, что накал спал, и я решил перейти на Лёньку.

— Вот ты, Лёнь, что ешь? — спросил я.

— Мясо, — ответил Шлюня.

— А какое это мясо? Свинина?

— Нет, ты что! Говядина. С черносливом. — Жуя, Шлюня поднял вилку с куском мяса.

— Ну что такое чернослив, ты сам знаешь. Чёрная слива. Так? А что такое говядина? А, Лёнь?

— Говнядина, — поспешил вставить Шамиль.

— Ну правильно, примерно так. «Гов» — это то же, что и «ков». Что такое «ков», Шамиль? Ну, вспомни! «Ковбой» что значит?

— Пастух. Коровий мальчик.

— Вот! Это корова. А «яд» — это еда. Ты, Лёнька, коровоядный…

— Да хватит уже… — возмутился Шлюня. — Дай поесть нормально.

В это время в столовую шумно вошёл наш начальник, Лёшка Казанцев. Огромного роста полный мужик с богатырским и немного бабьим лицом и громогласным голосом. За ним семенил вертлявый Петька Гаврилов, явно что-то выпрашивая.

— Ну что? Цари! Записались уже? Предатели!

Казанцев в силу роста, должности и темперамента всегда говорил так, будто больше всех знал и понимал.

— Да нет пока, — ответил Петров. — Нам тут Фёдорыч всё мозги парит своей этимологией.

— Что снова придумал, Сань? Чему ты этих бездарей учишь?

Казанцев относился ко мне с уважением, но всегда разговаривал с чувством собственного превосходства. Поэтому, чтобы не выглядеть смешным, натравливал на меня подчинённых, сам выступая арбитром. Он уселся за мой столик, но Гаврилову сесть рядом не позволил, отмахнувшись рукой.

— Ничего я не сочиняю. Пытаюсь объяснить коллегам, на каком языке они разговаривают и что эти слова значат.

— И что? Не понимают? Ты сам-то веришь в то, что говоришь? До четвертого века о славянах и слыхом не слыхивали, а ты говоришь, что это самый древний язык.

— Это у историков не слыхивали.

Казанцев по образованию тоже был историком, и я часто ёрничал по этому поводу.

— А у вас, у официантов разговорного жанра с греко-хохляцким происхождением, историю и русский язык знают лучше?

Казанцева веселили записи в моей трудовой книжке, и это часто было предметом для шуток.

— У каждого, Алексей Георгиевич, свои университеты.

— Фёдорович советует нам засунуть дипломы в одно место, говорит, что мы ни хрена не понимаем, — рассчитывая на поддержку, наябедничал Петров.

Казанцев взял меню и, потрясывая им, после небольшой паузы рассеянно выдавил из себя:

— Да?

— Ну! Говорит, что словарь Фасмера нужно запретить.

— Эй, девочки! Кто там сегодня? — крикнул Казанцев в сторону кухни и, когда испуганная официантка подскочила к нему, глядя в меню, заказал:

— Мне овощи, говядину с картошкой и кисель. Всё.

В столовой раздался хохот.

— Что? — Казанцев оглянулся на смеявшихся.

— Да это, — со смехом начал Шамиль, — Фёдорович назвал Леонида Борисовича коровоядным…

Казанцев ещё не понял, что было до него, и осторожничал, чтобы чего-нибудь не сморозить.

— Сань, ты чего людям аппетит портишь?

— Да это я так, к слову пришлось.

Казанцев любил мои рассуждения, поэтому сначала заулыбался, а потом и засмеялся.

— Лёнь? Ты жадина—говядина? — Он явно был расположен к разговору в ожидании пищи. — Что ты им ещё сегодня втюхивал?

— Да одно и то же, — не удержался Петров.

Дверь в столовую приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулись Витька Устинов и Вовка Заикин. Это были протеже стареющей начальницы наградного отдела Воробьёвой. Витька, когда-то поступивший по колхозному набору в пединститут, увлёкся там бальными танцами, и это ему очень помогало в учёбе и дальнейшей карьере. К Воробьёвой Витьку привёл совсем не умеющий танцевать ректор пединститута Глазырин, таскавший его за собой на все приёмы и вечеринки. Витька закатил старухе страстное танго с опрокидыванием навзничь и поцелуями в дряблую шею, после которого она немедленно выхлопотала ему небольшую должность в своём отделе. Ректор в качестве отступного получил грамоту и какое-то время приходил к Витьке в кабинет как к себе домой, пока тот не обнаглел и не выставил его. Витькин односельчанин и однокурсник, Вовка, к танцам предрасположен не был, но Витька поставил условие, и Вовку сосватали в управление ЗАГСов.

Казанцев, увидев танцоров, весело возмутился:

— А! Жигалы? Что вы хотели?

— Обедать пришли, — нагло, на правах старшего, заявил Витька. — Нам Людмила Степановна разрешила.

— А что? У нас теперь Людмила Степановна — губернатор?

— Нет. Просто она сама не обедает, поэтому нам разрешила вместо себя.

От Витькиной наглости весёлость Казанцева сменилась на брезгливость.

— А что вы ещё за неё делаете?

По столовой прокатился смешок, и снова установилась напряжённая тишина. Витька замер в нерешительности. Свободных столов не было, а подсаживаться к обедающим начальникам он не решался.

— Идите, мальчики, отсюда, чтобы я вас здесь больше не видел.

Вовка сразу выскочил из столовой, но Витька уходить не спешил.

— Танцор? Тебе что, яйца мешают? И старухе передай, чтобы она сюда больше не приходила. Здесь люди обедают.

— Я думаю, она сама решит, приходить ей или нет. — Рожа у Витьки покраснела, и было видно, что он сильно уязвлён. Но вот так уйти он считал ниже своего достоинства.

— Юноша! У вас мозги перегрелись? Снимите с головы исподнее своей бабушки.

По столовой снова прокатился лёгкий смешок, но ржать никто не отваживался.

— Вы о своих мозгах позаботьтесь. Если они у вас есть… — огрызнулся Витька.

Казанцев покраснел, с шумом встал, сжал в руке фарфоровую солонку и уже хотел было запустить в Витьку, но я перехватил его руку и тоже заорал:

— Виктор, что ты кабанишь? Сказали же тебе, что вам здесь делать нечего.

Мой ор подхватил и Петров:

— Ты глухой, что ли? Урод?

С «уродом» Петров, конечно, погорячился. Уродом Витька не был. Хотя голова его и была уже слегка побита плешью, но лучистые глаза Ихтиандра всё так же кружили голову дамам, и дряхлым, и молодым.

Конфликт Казанцева с Воробьёвой был застарелым. Иногда он затухал, иногда вспыхивал с новой силой. Воробьёва была опытной аппаратчицей. С юного возраста она карабкалась по карьерной лестнице и пользовалась поддержкой начальства. Но со временем и начальников отправили на пенсию, и она постарела и прежнего влияния уже не имела. Как большинство чиновников, продолжателей советских традиций, она старалась извлечь максимум выгоды из своей должности и тащила со службы всё подряд, за что получила прозвище Крыска. Взятки она брать боялась, но была помешана на подарках, а Казанцев, в чьём ведении было контрольное управление, всячески этому препятствовал. По закону стоимость подарка не могла превышать трёх тысяч рублей, и Казанцев на всех совещаниях не уставал напоминать об этом, пугая потенциальных дарителей уголовными делами и увольнениями. Мы знали, что в канун праздников и дня рождения Воробьёвой сотрудники наградного отдела обзванивали потенциальных дарителей, приглашая на лёгкий фуршет, в надежде, что те с пустыми руками не пойдут. В эти дни Казанцев подписывал распоряжение о проведении контрольных мероприятий, после чего контрольная группа перехватывала дарителей в коридорах, опрашивала, изымала, записывала и фотографировала подарки с целью установления подлинной стоимости. А когда кто-нибудь интересовался, что из незапрещённого можно Людмиле Степановне подарить, обычно советовали подарить дешёвенький китайский пылесос. По приказу Казанцева пылесосы пропускались беспрепятственно, поэтому гараж и дача Воробьёвых были забиты новенькими коробками бытовой техники. Воробьёва, не будь дурой, пылесосы передаривала, поэтому у чиновников разных мастей они были в избытке и их тоже передаривали друг другу. Всё это было незаконно, однако причуды Казанцева оспаривать опасались. На самом верху об этом знали, но относились к этому как к драке холопов за остатки барского пирога. Изъятые подарки складировались в кабинете Казанцева и после тщательной проверки, подержанные и слегка потрёпанные, сваливались в мешок из-под сахара, который относили в Крыскин кабинет. Судьба дорогих подарков складывалась по-разному.

Когда Витька ушёл, воцарилась тишина, пока Шамиль притворно не вздохнул:

— Как хорошо, что я танцевать не умею.

Раздался лёгкий смешок.

— А то бы тоже пришлось рейтузы на голове носить.

Тут уже засмеялись все. И Казанцев тоже. Конфликт с танцорами на время примирил чиновников, и Шлюня, вытряхнув в рот остатки компота, выплюнул на блюдце абрикосовую косточку, после чего вытер рот салфеткой, повернулся ко мне и, делая скидку на присутствие Казанцева, начал поучительно разъяснять:

— Все корни, Александр Фёдорович, которые ты тут объявляешь русскими, — это всё в язык пришло из греческого и латыни. А санскрит записали относительно недавно, поэтому говорить, что русский язык древнее, — просто комплекс неполноценности.

Честно говоря, я только этого и ждал. Спровоцировать Шлюню на спор было сложно. Много раз я пытался начинать разговор о происхождении слов, и всегда он высокомерно замолкал, после чего мне хотелось щёлкнуть по его ярко выраженному носу.

— Я знаю, Лёня, почему «и ты, Брут». Все против меня!

— Фёдорыч, я воздержался, — всё веселился Шамиль.

— Что ты знаешь?

— Это у тебя еврейские амбиции в заднице зудят. Не можешь абстрагироваться.

— Юрченко, б…, ты мне тут ещё антисемитизм разведи, — хлопнул ладонью по столу Казанцев.

— При чём здесь антисемитизм? Что вы все так евреев боитесь? Придумали касту неприкасаемых. Нация молодая. Обыкновенные арапы. Скотоводы. Генетики говорят, что там столько всего намешано. Вон Лёня вообще смесь турка с грузином. И к Аврааму они никакого отношения не имеют. Где Сара Исаака надыбала? Может, он вообще наш был? Русский? Что, не так, что ли? Лёнь?

Но Шлюня молчал, а остальные, не прерываясь, ковырялись в тарелках.

— Я могу только по языку судить. У всех еврейских слов русские корни.

— Ты что, Сашка, совсем с ума сошёл? Библии тысячи лет, а русская письменность появилась совсем недавно. — Шлюня сидел поперёк стула лицом ко мне, и было видно, что я его зацепил.

— Ты, Леонид Борисович, на меня не рычи. Говядину я тебе оплачу. А доказать, что весь еврейский язык и вся ваша еврейская мудрость имеют русские корни, я могу в два счёта! За две минуты. Если, конечно, у вас у всех мозги не отсохли.

Казанцев, улыбаясь, с удовольствием усмехнулся и сказал:

— Сань! Давай. Если за две минуты докажешь — я тебе устрою командировку в Москву.

— Только короче, Склифосовский. Работать пора, — не смог скрыть свою ревность Петров.

— Ну, во-первых, — начал я, — Лёнчик прав, что санскрит записан недавно. Это так. Он не первоисточник, а лишь позднее отражение древнего русского языка.

— Подождите, Александр Фёдорович! Вообще-то санскрит положил начало всей европейской цивилизации. О русских тогда и слыхать не слыхивали. — Ромка так же, как Петров, совсем не собирался слушать меня и соглашаться со мной.

— Ром! О цивилизации давай позже поговорим. То, что ты называешь европейской цивилизацией, совсем недавно из таких, как Лёня, абажуры делало. Нашёл цивилизацию!

Казанцеву мой пассаж понравился, и он, покрутив поставленную перед ним тарелку с овощами, удовлетворительно кивнул официантке, но есть не спешил.

— Так вот! — продолжил я. — В санскрите русские слова уже очень искажены. Я как-нибудь расскажу вам подробней. Давайте начнём с русских слов. Вы про Бабу Ягу слышали? Что значит это имя?

Все молча смотрели на меня.

— Есть такое древнее русское слово — «га». Это «путь», «дорога» и даже «движение». Это слово образовано от тяжёлого дыхания. Понятно?

Все молчали.

— А что такое «я», или, по-русски, «й-а»? Это «вниз». Можете сами убедиться! Звуки «ай» и «йа» образуются, когда голова задирается вверх. Трахея перегибается, и звук обрывается. Поэтому всё, что наверху, — это «ай». Луна — Ай. Лёд — айс! Цвет снега на вершинах — вайт! И горы все «ай»: Ай-Петри, Айдахо, Айова, Синай, Алтай. А наш алфавит? Начинается с «ай» — «верх» — и заканчивается «йа» — «внизу». Что такое «яма»? А «якорь»? Поэтому слово «йа-га» — это «путь вниз»! Бабка топила свои жертвы в болоте! И может быть, не бабка, а старик. БабА — это и старик, и мудрец, и учитель! Это потом придумали, что она сжигала в огне. А знаете, почему? Потому что слово «огонь» — «о-га-но» — это от болотных огней. А смысл слова — «вокруг пути нет». Топкое болото! На болоте горели болотные огни, и пройти там было невозможно. Когда обычный огонь освоили, название с болотных огней перешло на него.

— Ну и что дальше? — Лёшка смотрел на меня с усмешкой.

— Что дальше? А как евреи зовут своего бога? Ягве? Яхве — это от еврейской шепелявости. У них даже «сикль» — это «шекель». А что такое Ягве? «Йа-га-ви»? Ну? Мозги есть? «Йа-га» — это жертвоприношение, а «ви» — жизнь! А почему Ягве? Потому что это культ жертвоприношения. Вы Библию читали? Кем был Авраам? Его хобби? Предмет его культа? Чёрным по белому написано, что он всю жизнь строил жертвенники и приносил жертвы! Отсюда и слова «йа-га-мон» — тот, кто жертвует. Гегемон! И «мон-йа-га»! Маньяк! Убийца. Русский язык — это язык смыслов!

— Так, может быть, Баба Яга произошла от еврейского Ягве? Русское имя Иван — это же еврейское имя? — Петров никогда со мной не соглашался.

— Иван — это имя библейское. При чём здесь евреи? Само слово Библия — это слово русское. «БабА-илия» — «учение о боге». Что такое «бабА»? Ну, Серёжа? «Ба» — это на всех языках «ба». Хоть «ибн», хоть «бэн», хоть «абу», хоть «батоно», хоть наше «батя». «Ба» — это соитие, а «ти» — делать. Батя — это тот, кто тебя сотворил! Это понятно? А «бабА», — сделал я ударение на последнем слоге, — это тот, кто сотворил батю. Дед. Но «бабА» имеет ещё значение «учитель» и «учение». Баба Яга, она первична! Это потом появились всякие Ягве, Иеговы, Геенны и прочие жертвоприносители: игемоны и маньяки.

— Ну а почему ты считаешь, что Баба Яга не могла перейти из других языков? — настаивал Петров.

— Потому что Баба Яга — персонаж дохристианский, языческий. Язычество, Серёжа, — это то, что устно передавалось. Языком! «Я зычу»!

— Господи, да христианство внедрялось сотни лет. Всё могло за это время перейти из одного в другое, — не унимался Петров.

— Ладно, Сань, давай про жертвы доскажи — и идите работать, — вмешался в спор Казанцев.

— Так вот, — повторил я уже без прежнего воодушевления, — я считаю, что корень «яг» — один из тех, самых первых корней. «Йа-га» — «путь вниз», жертвоприношение в болоте. И такие слова, как геенна, гегемон, игемон, Яхве, Яков — это всё производные от этого древнерусского корня.

— А коньяк? — не стерпел Шамиль.

— Коньяк — это провинция, которую населяли древние славяне. Там французы не произносят звук «га», хотя в названии пишут. Это местность, которую огибает речка Шаранта. Поэтому и «ко». Круглая. Я потом для тебя ликбез проведу. А еврейское название бога Яхве — это два древних русских корня: «яг» и «в». Жертвоприношение. Русский язык первичен, это потом евреи всё переняли и всё перековеркали. Если вы умные ребята, поймёте!

— А гегемон — это тот, кто сжигает, — поддержал меня Петька Гаврилов, который давно слышал мои рассуждения и сейчас засвидетельствовал свою осведомлённость.

— Да! Только первую «г» не нужно читать. Я уже объяснял. Получается «егемон», то есть «мон» или «ман», который приносит жертву. Это же настолько очевидно, что нужно обязательно получить университетское образование, чтобы этого не понимать!

— Да! — Казанцев принялся за овощи и, пережевывая их, говорил с набитым ртом: — Всё это интересно, но неубедительно. Это получается, что ты, Юрченко, один умный, а остальные все дураки? Один ты знаешь, а остальные тупые?

— Не только я один. Салим со мной согласен.

— А! Учёный татарин! Вот откуда это у тебя? — произнёс Казанцев с нескрываемой злой иронией.

Салим симпатизировал коммунистам и был идеологическим противником Казанцева.

— Да, и он тоже. Он совсем неглупый человек.

— Он умный, — вставил Шамиль. — Весь ЦК Узбекистана развалил и к нам смылся…

— Было бы побольше таких работников, СССР бы сохранили. Он хоть головой думал, а не жопой.

Мой выпад Казанцева задел, и он со злобой приказал мне:

— Иди работать. Сидишь тут!

Он грязно выругался.

Я встал, поправил брюки и, вполоборота глядя на Лёшку Казанцева, спокойно сказал:

— Могу добавить, Алексей Георгиевич, что, когда игемон злится, он превращается в маньяка. Поэтому, когда игемон жертвует, это почётно, а маньяк — недостойно такого большого начальника, как вы! Честь имею!

Гордо подняв голову, я под смех друзей быстро вышел из столовой, не дав возможности оппонентам ответить.

После обеденной ругани я продуктивно поработал, забыв на время о конкурсе. Перед самым окончанием рабочего дня по внутреннему телефону позвонила секретарша Казанцева, Юлька, и попросила зайти.

Вместе со мной пришли Ромка Галицкий и Петров. Приставной столик был уже накрыт: постелена скатерть, разложены приборы, расставлены хрустальные бокалы, в большом блюде нарезаны деликатесы, в высокой вазе красиво уложены фрукты. Казанцев любил застолья и всегда подходил к этому основательно. Вот и бутылку красного вина он с большим удовольствием откупоривал подаренным ему заморским электронным штопором, который, солидно жужжа, с лёгкостью выкручивал из бутылки любую, самую тугую пробку.

— Ну что, цари? Как царствовать будем?

Ромка с Петровым заулыбались.

— Саня? Ты тоже в цари собрался?

Я взял стул, отодвинул вазу с фруктами и уселся с торца приставного стола лицом к Лёшке Казанцеву.

— А что я, рыжий?

— Ты же грек! А зачем нам ещё и грека в цари двигать?

— Я гражданин Российской Федерации!

— И что? Каждая кухарка может управлять государством?

— Алексей Георгиевич, я не каждая и совсем не кухарка.

— Ну это как посмотреть… — Казанцев ехидно засмеялся.

Он наклонился в нашу сторону и, взяв бутылку за самое донышко, налил вино в фужеры.

— Давайте, цари, — снова засмеялся он. — Отметим наступление новой эры государственного управления.

Мы звонко чокнулись, и я пригубил бокал. Вино было вкусным. Казанцев любил вино, знал в нём толк и закупал целыми коробками.

— Сань, давай ты, — обратился он ко мне. — Что ты обо всём этом думаешь?

Я задумался. К этому моменту я уже стал понимать, что все мои переживания, все наивные мечты о троне выеденного яйца не стоят. Соискателей было так много, что выиграть в этой гонке невозможно.

— Я думаю, нас это не коснётся. Это очередное нововведение, как когда-то сенаторы, федеральные округа, полпреды, госсоветы и подобные эквилибры. Наверное, президенту хочется подстраховаться. А может быть, для начала слиться с народом, который потом выберет его. Вы же понимаете, что ни один дурак власть не отдаст. Власть — это… — Я задумался, чтобы найти удачное сравнение, но не нашёл. — Власть — это власть. Только ты её из рук выпустишь — сразу всё. Уже не ты решения принимаешь, а принимают их за тебя. И из чужих рук тебе её не достать. Волшебная палочка!

— Думаешь, всё спектакль?

— Ну не совсем спектакль. Соберут социологию. Идеями разживутся. Там в анкете есть графа про развитие государства. Все будут вносить предложения. Может быть, кто-то что-то дельное придумает. И пойдёт наше Богом хранимое Отечество к новым вершинам и горизонтам. Ну и легитимность тому, кто будет венчаться. Народ выбрал. А Бог одобрил.

Казанцев выдержал паузу, сделал глоток, с удовольствием поморщился и, откинувшись на спинку кресла, продолжил.

— А ты, Ром, что думаешь? — перешёл он к Ромке Галицкому.

— Я думаю, Александр Фёдорович прав. Они свои проблемы решают. А народ привлекают так. Чтобы не выглядело вознёй под ковром. Ну и размах! Чтобы забыть прошлое, нужно новое эпохальное событие. Выборы русского царя!

— Как ты думаешь, нужно анкеты отправлять? Как это расценят? Что ждут от чиновников?

— Пока не знаю. Не думал.

— А ты, Серёга, что скажешь?

— А я думаю, — уверенно начал Петров, — всё это — восстановление Российской Империи. Царь царём, но нужна элита. Не сброд, что трётся на экранах, а элита. Князья, графы, дворяне, чиновники. Разве может государство существовать без этой базы?

— И что, тебя князем сделают? — язвительно спросил Казанцев.

— А что? Фёдорыч уже произвёл Ромку в светлейшие. А мне графа пообещал. Они что, родню просто так запрашивают? Будут смотреть, кто какого рода?

— Саня! — прервал Петрова Казанцев. — Ты уже титулы раздаёшь?

Я улыбнулся, но промолчал.

— Всех князей в семнадцатом расстреляли или выслали за границу, — вставил Ромка.

— Ну дальние родственники есть. Есть чиновники, военные. Найдут, кому можно дворянский титул присвоить. Элите статус нужен. Князь или дворянин так, как сейчас, воровать не будет. Служить будет.

— В Российской империи это кого-то останавливало? Ты ещё дуэли введи, — усмехнулся Казанцев.

— А я думаю, что Сергей прав, — заметил я. — Дворяне не дворяне, а кадры подыскивать будут. Как там у Петра? Заполните анкету, чтобы дурь видна была? Поэтому как бы нас с наших мест не турнули.

Казанцев засмеялся:

— Ну, наверное, не только дураков вычислять будут. Умные тоже никому не нужны. Поэтому, Саня, ты не стесняйся, придурь не повредит.

Мы засмеялись.

— А меня ты кем назначишь? — Казанцев убрал улыбку с лица.

Возникла пауза. Все ждали, что я отвечу. А я сделал вид, что растерялся, и удивлённо ответил:

— Как кем? Ясно, кем! Князем—кесарем! Где же я другого найду?

Снова возникла пауза, Ромка и Петров смотрели на Лёшку, а он, видимо, не ожидавший такого ответа, замер, что-то раздумывая. Наконец, улыбнувшись, он с ехидцей спросил:

— То есть ты мной помыкать будешь?

— Кто же кесарем помыкает? Кесарю — кесарево! Князь—кесарь — это основа царства. Глубинная, так сказать, власть! Царя и убить могут, а князь—кесарь сохранит государство. Нового царя выберет.

Все заулыбались.

— Вот, Серёга! — обратился Казанцев к Петрову. — Учись! Я же говорил тебе, что ты эту должность не потянешь? Молодец, Саня! Давайте за это выпьем.

Казанцев встал, мы последовали его примеру, звонко чокнулись и выпили.

Пока мы лакомились виноградом, Казанцев достал коробку с сигарами, предложил нам, а после нашего отказа не спеша проделал весь комплекс процедур и, раскурив толстый бочонок, обратился ко мне:

— Саня! Вот ты такой умный, скажи. Что с танцором делать будем? Парень совсем рамсы попутал.

— Воробьёву давно пора на пенсию отправить, — зло вставил Серёга Петров. — Жопа в целлюлите, а бес в ребро.

— Она сейчас молодуха, — возразил Ромка Галицкий. — Подтяжку сделала. Бегает по департаментам, хочет пристроить сына лицевого хирурга.

— Это маленький такой, нагловатый? — спросил Петров.

— Ну да. Где-то уже втиснула его в кадровый резерв.

— Что? — встрепенулся Казанцев. — Саня! Я зачем тебя в конкурсную комиссию назначил? Смотри, чтобы она этого выкормыша не протащила. Головой ответишь.

— Венценосной? — подковырнул я.

— Яйценосной! — отреагировал начальник.

— Я вроде не танцор.

— Вот я и проверю!

Все снова засмеялись.

— А мне танцор понравился, — вступился Ромка Галицкий. — Удар держит. Лицо покраснело. Таких Александр Македонский в войско брал. Его перевоспитать, от старухи отмыть, и я бы его себе взял.

— И правда, — продолжил я. — Представь, Лёш (бывали минуты, когда я начинал фамильярничать), что он в твоей команде и ему чужие начальники советуют снять твои трусы со своей головы. Кто бы как себя повёл? Ром? Серёга?

— Что? Предлагаешь его переманить?

— Я думаю, он и сам не хочет вечно бабку вытанцовывать. Ну испытательный срок, карантин выдержать, в бане помыть. Или пусть подвиг совершит.

— Какой подвиг? Старуху слабительным накормит? — Казанцев, смеясь, откинулся на спинку кресла.

— Слабительное — это не подвиг, — возразил я. — Это банально.

— А что подвиг? Закатать бабку в доску? — снова рассмеялся Казанцев.

— Это надо посмотреть, кто кого закатает. Бабка — старая комсомолка. Видала она таких танцоров.

— И что ты предлагаешь?

— Ну не знаю. Надо что-то оригинальное. Что-то весёлое. По таланту.

— По таланту? Что танцор может совершить оригинальное?

— Ну танго сбацать и трахнуть старуху об пол, как в фильме.

— Не! — вмешался Петров. — Пусть в танце вскочит ей на плечи, шпоры в бок — и галопом к Роме в управление!

Мы захохотали.

— Нет, она свалится носом в пол, — вставил Ромка. — Бабка старенькая.

— Так этот, второй, пусть страхует, чтобы она не падала.

— Тогда второго тоже нужно будет трудоустраивать? Нафиг он нужен.

— Ну пусть сам скачет с нею на спине. А потом встанет на дыбы… Нет! Пусть сбросит через голову!

— Это нужно с Шамилем проработать. У него фантазия бешенная…

Домой я вернулся поздно. Посмотрел, как известные телеведущие соревновались в знании истории, рассказывали многочисленные подробности из жизни императоров, приглашали каких-то придурковатых потомков, новоявленных вельмож и прочую московскую шалупонь, и пошёл спать. Жена поглядывала на меня без прежней надежды, но меня это уже не огорчало.

На следующий день в столовую я не пошёл, а, созвонившись со Светкой, повёз её обедать в ресторан. Светка была моим увлечением. Увлечением, которым я дорожил. В разные минуты она напоминала мне многих героинь классических романов. Это и Оля Мещерская, и Катюша Маслова, и Джульетта, и Сашка Виля Липатова. Наверное, в каждой женщине скрыты особенности, которые открывали наши великие писатели каждый по-своему. Среднего роста, с точёной фигуркой, с полудетским красивым личиком, она излучала необыкновенную легкость.

Года три назад я купил книжицу, раскрывающую тайны гипноза, и подыскивал, на ком бы испытать почерпнутые знания. А тут как раз меня попросили посидеть в президиуме на одном из областных совещаний финансовой сферы. Полный зал красивых, ухоженных, благоухающих женщин — глаза разбегаются. Как я в этом хороводе разглядел Светку — до сих пор не понимаю. После совещания я подошёл к ней, поймал её взгляд и, как учила книжка, спокойно, обычным голосом попросил:

— Переспи со мной.

От неожиданности Светка растерялась, уставилась на меня и машинально пролепетала:

— А где?

Ещё более смутившись и покраснев, она добавила:

— Я замужем.

Когда смущение отступило и мы расхохотались, я понял, что гипноз сработал.

Дружба наша была каким-то озорством. Не было никаких объяснений, признаний. Просто нам нравилось изредка встречаться, дурачиться, ходить в театр, напиваться в ресторанах, танцевать. В постель мы улеглись только спустя пару месяцев. И то по дурости. Напились, давай целоваться. И близость эта была какой-то весёлой и даже смешной. Это тоже напоминало озорство, возвращение в беззаботный мир детства, когда проступки ещё не считаются преступлениями. Правда, после этого Светка была грустна и задумчива. Сознание произошедшего её совсем не радовало. Мы потом долго не встречались, но она позвонила первой.

Наша связь совсем не мешала семейной жизни, хотя иногда Светке приходилось применять изворотливую изобретательность, чтобы не дать мужу повод для ревности. Однажды Иван позвонил, когда мы были в постели. Светка схватила телефон и голая, прикрываясь простыней, выскочила на балкон, где шумела улица и были слышны детские голоса. Говорила она весело, то и дело направляя микрофон на детскую площадку. Муж был абсолютно уверен, что она гуляет во дворе. И подобных ситуаций было предостаточно.

В этот раз мы чудесно пообедали. Светка была необыкновенно приветлива. Рассказывала об интригах в своём министерстве, о проблемах с дочерью и несколько раз сообщила о предстоящей командировке мужа. Уже который раз она пыталась восстановить нашу постельную историю. Но я этого пока не хотел. Несколько месяцев назад я вдруг почувствовал, что она и со мной не совсем откровенна. Вы думаете, я расстроился? Отнюдь! Скорее, мне было любопытно понаблюдать за ней. Однажды, когда Иван уехал в командировку и мы ужинали в ресторане, ей кто-то позвонил. Было видно, что она с силой прижимает телефон к уху. После однозначных «да» и «нет» объяснила, что звонила соседка, что дома что-то неладно с дочерью и ей нужно срочно ехать. Я предложил вызвать такси, она отказалась. Провожая её до гардероба и помогая надеть плащ, я сунул ей в ладонь пакетик с презервативом.

— Будь осторожна. Ваню пощади.

Светка покраснела и, уставившись в пол, замерла. Постепенно напряжённость на её лице сменилась улыбкой, она вывернулась из моих рук и, глядя в глаза, нагло спросила:

— А тебя?

— Я о себе сам позабочусь, — спокойно ответил я, не отводя глаз.

Она отвернулась, поправляя воротник, и по её замедленным движениям я видел, что она не знает, что делать.

— Дурак ты, Сашка, — повернулась она ко мне, протягивая назад презерватив. — Я правда домой.

— Оставь. Пригодится.

Она презрительно ухмыльнулась, демонстративно бросила пакетик в урну и, толкнув дверь плечом, не глядя в мою сторону, ушла.

Несколько дней она не звонила. Так бывало и раньше. Но в этот раз я подумал, что больше мы встречаться не будем. Даже загрустил. Однако спустя пару недель она объявилась. Пригласила меня пообедать в какую-то забегаловку, объясняя это тем, что там отлично готовят рёбрышки. Долго я не думал, и мы снова встретились.

Светка заметно переменилась. Она была излишне вежлива и предупредительна и прямых взглядов избегала. Видимо, и моё отношение к ней изменилось. Нет, мне она была так же приятна, я так же дорожил её дружбой, мне приятно было заботиться о ней, но что-то изменилось, и это что-то никуда не уходило. Мы поели, выпили по бокалу вина. Светка иногда переходила на интимный шёпот. Я держал её ладони в руках. Договорились вечером поужинать. Но ужином всё и закончилось. Что-то всё-таки изменилось. Светка была всё та же, своя, родная, но тот эпизод из памяти не выходил. Интересно, что прежде, каждый раз отправляя её к мужу, я не испытывал ни ревности, ни брезгливости. А здесь мимолётное свидание — и всё. Возможно, это всё-таки ревность? Хотя больше походило на то, как если бы кто-то отхлебнул кофе из моей чашки. С тех пор мы по-прежнему встречались, вместе обедали, ужинали, один раз сходили в театр, но в постель я с ней не ложился. И было видно, что она переживает.

В этот раз я сам пригласил её пообедать. Она обрадовалась и примчалась, бросив всё. Несколько раз повторила, что Ивана посылают в командировку, с надеждой глядя мне в глаза. В какой-то момент мне стало жалко её, но от свидания я уклонился.

Винил ли я себя за тот эксперимент с гипнозом? Иногда очень переживал. Умом понимал, что рано или поздно Светка всё равно бы кого-нибудь нашла, но себя винил и старался как-то возместить, сделать её жизнь более интересной. Все девочки в душе принцессы. Каждая мечтает о благородном принце, который будет ей поклоняться, заботиться о ней, защищать. Увы. В жизни такое встречается нечасто. Мне бывает жаль девчонок, которым приходится подстраиваться под причудливые вкусы избранников. Однажды слышал рассказ уголовника, который делился впечатлениями от встречи со своей женщиной после отсидки. Он хвастливо рассказывал, как воплощал в жизнь свои фантазии, почерпнутые из порнофильмов, а в довершение, для полноты чувств избил подругу. Что это? Самоутверждение? Месть? Бедные, бедные наши девчонки. Они, конечно, пытаются влиять на вкусы мужчин, но сделать из поганца принца не удавалось никому.

Светку я практически не воспитывал. Она чувствовала пошлость и всё ловила на лету. Наверное, я был для неё авторитетом. Возможно, помогал мой статус. Чтобы понравиться мне, на одно из наших свиданий она надела бельё, которое называют эротическим. Я долго хохотал, а потом объяснил, что шлюх не терплю, и, если хоть что-то в ней будет мне напоминать эстетику порнофильмов, утоплю её в деревенском нужнике. Мы долго хохотали, но Светка всё поняла.

Господь создал женщину совершенной! Все ухищрения зачастую опошляют её. Да, ухаживать за собой нужно, но выбривать тело, стараясь походить на ребёнка или больную женщину после операции, — это отвратительно. А набивать на женской груди татуировки? Моя бы воля, я бы всем татуировщикам руки поотрубал. А Светка на самом деле была восхитительна! Она сохранила то, что я понимаю под лёгким дыханием. Однажды у кого-то прочитал о близости без движений. У какого-то латиноамериканца. Есть там такая сценка, когда любовники лежат в кабине дальнобойщика, сблизившись, но не двигаясь, и ждут, когда их охватит чувство и накроет волна… Получалось это только со Светкой. Смотришь в её наивные глаза и видишь, как они начинают терять резкость, уплывают куда-то, невольно закрываются, и тело охватывает дрожь. Необыкновенное чувство.

Этот обед для Светки тоже закончился ничем. Я не мстил, просто пока был не готов. Я ей так и сказал. Объяснил, что ничего не изменилось, но ранка должна зарасти.

Рассчитываясь с официантом, я мысленно представил себя государем и покровительственно сказал:

— Благодарю, голубчик, — на что официант, видимо, имея в виду мизерный размер чаевых, криво усмехнулся.

Вечером снова начались бесконечные ток-шоу, привлекавшие несметное количество участников. Шоумены разбирали всё по косточкам, добивая мою мечту стать царем. Шансы таяли в геометрической прогрессии.

В четверг с утра было большое совещание, которое закончилось уже после обеда, поэтому в столовую я спустился вместе со всеми.

На этот раз народу собралось много. Как всегда, руководители расселись по интересам, по направлениям деятельности, и мы, «аппаратчики», с Шамилем, Ромкой и Петровым тоже сели за один стол. Шлюня примостился за соседним столом и к нашей беседе прислушивался.

Официантка хоть и носилась по залу, но народу было так много, что пришлось ждать. Казанцев, видимо, чтобы не скучать, через весь зал попросил меня:

— Саня, ты повтори коллегам, что ты мне про гегемона рассказывал.

Мне не очень хотелось снова вступать в споры, и я очень кратко рассказал о родственности слов «игемон», «Баба Яга», «Ягве», «маньяк», «ягненок», «огонь», «агнец» и других. Сослуживцы зароптали, из всего сказанного им понравились переставленные корни в словах «игемон» и «маньяк». Потом все переключились на арест одного из бывших руководителей, и от меня отстали.

Каждое утро я рассматривал уже затёртую газету и откладывал составление анкеты на потом. На совещаниях, ощущая себя потенциальным царём, я выслушивал докладчика, кивал головой, и докладчики, получив в моём лице единственного слушателя, начинали направлять свои посылы в мою сторону, будто бы докладывали именно мне. Мне эта игра понравилась, я даже вошёл в роль важной персоны.

В четверг после совещания я подошёл к одному из заместителей губернатора и сказал, что мне понравилось его выступление. Тот даже немного опешил, но, к моему удивлению, к чертям посылать не стал, а вежливо поблагодарил. Я же, изображая из себя важного чиновника, всё время пытался пришить свою родословную к какой-нибудь знатной персоне. Но на ум ничего не приходило.

Вечером жена пожарила мясо. Пили красное вино. Я люблю вино и не люблю крепкие напитки. Выпили много. Жена помогла мне раздеться, я уснул, но спал плохо. Мне и раньше снились кошмары, а в этот раз приснилось, будто бы у меня нашли заболевание головного мозга и была нужна пересадка. Я просил друзей стать донорами, но те отказывались вскрывать свои черепные коробки, и я вдруг понял, как враждебен мир и как я одинок. Казалось бы, проснувшись, я выздоровел, но мрачные мысли не покидали меня весь день.

Утром я долго стоял под душем, потом, обжигаясь, пил крепкий кофе и, когда столкнулся с сочувствующим взглядом жены, ничего, кроме раздражения, не испытал.

«Интересно, — размышлял я, — стала бы она вскрывать свою черепушку, если бы я действительно заболел? И что там у неё в этом отростке?»

После этих мыслей мне стало стыдно. Выйдя в гостиную, я на глазах у детей обнял растерявшуюся жену и нежно погладил по выпуклой спине. Чувство трепетной нежности к этому давно знакомому, родному и вместе с тем неведомому для меня существу охватило меня, и я чуть не заплакал. Она, не поднимая глаз, доверчиво терпела мои ухаживания. Так мы простояли несколько минут.

«Интересно, — снова подумал я, — она действительно что-то чувствует или притворяется, понимая мое состояние?»

Но жена стояла молча, склонив голову мне на плечо. И мне снова стало стыдно.

Несколько раз я пытался поговорить о конкурсе с друзьями, но те отмахивались, ссылаясь на занятость. Шлюня тоже не хотел говорить о конкурсе. То ли он помнил недожёванную говядину, то ли потому, что его еврейское происхождение закрывало ему путь на трон? Я даже пообещал оплатить ему в бассейне любимый им массаж. Но он и после такого предложения послал меня в известное место. Одним словом, переживал я в полном одиночестве.

Изнывая от бесперспективности заветной мечты, я, наверное, впервые за весь срок службы очередное предложение выехать с инспекцией в командировку принял с радостью. На следующей неделе нужно было ехать в самый дальний район с плохими дорогами и старыми объектами социальной сферы. Но я, как раскаявшийся грешник, считал, что неудобства и перемена мест излечат мою душу, и согласился.