Читать книгу Прекрасная Ариб - Алексей Чернов - Страница 10

Утро в Багдадском дворце распускалось обманчиво нежным лотосом. Сквозь ажурные решётки окон просачивался жемчужный свет, окрашивая мозаичный пол в розовые и золотистые тона.

В садах заливались соловьи, живые, ещё не знавшие лезвия, а мерное журчание воды в каналах из белого мрамора убаюкивало, словно шёпот кормилицы.

Но Ариб не спала.

Певица сидела у распахнутого окна, не отрывая взгляда от свинцовых вод Тигра. На низком столике белел пергамент, покрытый стремительной вязью стихов.

Чернила ещё поблёскивали влагой, точь-в-точь как ярость, кипевшая в груди после ночного кошмара.

Мёртвая птица на шёлковой подушке была не просто угрозой – это был вызов. И вызов требовал сокрушительного ответа.

В дверь гулко постучали. На пороге возникла грузная фигура старшей калфы – нубийки по имени Зейнаб. Лицо женщины, непроницаемое и суровое, напоминало базальтовую маску забытого идола.

– Госпожа, – произнесла гостья, нарочито пренебрегая поклоном.

– Сегодня назначен Большой Маджлис. Обитательницы дворца собираются в Зале Павлина, дабы почтить вниманием принцессу Умм Ису, сестру Халифа. Твоё присутствие необходимо.

– Необходимо? – Ариб изогнула бровь, и в её глазах мелькнула опасная искра.

– Таков незыблемый порядок. Или ты возомнила, что единственная ночь бесед с Повелителем вознесла тебя выше законов Гарема?

– Никак нет, Зейнаб, – Ариб медленно поднялась, расправляя плечи.

– Прекрасно осознаю: та ночь превратила меня в мишень. Я приду. Но не для того, чтобы просить милости.

Девушка распахнула сундук, присланный Ибрагимом. Тонкие, невинно-пастельные шелка, призванные подчеркнуть покорность, полетели на пол.

Выбор пал на платье цвета перезрелого граната – цвета страсти, вызова и пролитой крови.

Чёрная сурьма легла на веки, делая взгляд острым, точно кинжал, выкованный в Дамаске.

«Если ступаешь в клетку к тиграм, не смей ****** овцой. Стань их укротителем», – прозвучал в мыслях голос Марии.

***

Зал Павлина ослеплял. Стены, выложенные искусной мозаикой из лазурита и бирюзы, сияли под лучами солнца, а полы скрывались под коврами такой густоты, что шаги тонули в них без остатка.

Здесь сосредоточился весь цвет женской половины Багдада: жёны визирей, знатные родственницы Аббасидов, блистательные фаворитки.

Воздух казался вязким от обилия благовоний: густой мускус сражался с жасмином, а роза настойчиво душила терпкую амбру.

Стоило Ариб переступить порог, как гомон голосов оборвался, точно лопнувшая струна лютни. Десятки глаз впились в вошедшую новую фигуру. В этих взорах читалось всё: от брезгливого любопытства до жгучей зависти.

Дочь визиря шла сквозь толпу, держа спину неестественно прямо, чувствуя себя канатоходцем над ямой, полной змей.

В центре, на расшитом золотом возвышении, восседала принцесса Умм Иса. А у её ног, на парчовых валиках, расположилась та, от кого исходило тревожное, хищное сияние.

Это была Шария.

Моложе Ариб, едва достигшая шестнадцатилетия, она обладала дерзкой, почти кричащей красотой.

Огромные глаза, манящие губы и пышные формы едва скрывал шафрановый шёлк.

В руках юная звезда небрежно, словно дорогую игрушку, вертела уд.

Шария была любимицей Гарема, ведь пела она лишь то, что желали слышать праздные дамы – сладкие, пустые песенки, не обременённые смыслом.

Если Ариб была глубоким, порой пугающим омутом, то Шария – звонким, но мелководным ручьём.

Взгляд соперницы скользнул по «гранатовому» платью, а на губах расцвела ядовитая улыбка.

– Глядите, наша «победительница» пожаловала, – звонко, на весь зал, бросила Шария.

– Та самая скучная затворница, что убаюкала Халифа разговорами о пыльных фолиантах. Садись же… где-нибудь с краю. В центре положено быть тем, кто дарит веселье, а не нагоняет тоску.

По залу прокатилась волна смешков. Женщины прятали лица за веерами из павлиньих перьев, смакуя унижение дерзкой новенькой.

Ариб замерла. Промолчать сейчас означало признать поражение.

– Веселить толпу, удел ярмарочных шутов. Низкий, грудной голос Ариб заставил манежных дам притихнуть.

– Услаждать же душу способен лишь мастер. Не знала, что в Зале Павлина ценят дешёвое стекло выше истинных алмазов.

Лицо Шарии исказилось. Девушка вскочила, отшвырнув инструмент.

– Ты смеешь рассуждать о мастерстве, безродная персиянка?! – яростно прошипела она.

– Чьего отца казнили как бродячего пса, а саму тебя выкупили на грязном рынке за горсть меди? Ты лишь пыль, осевшая на сандалиях Халифа!

– Я его память, – отчеканила Ариб. – А память живёт дольше, чем капризная мода. Сыграй, Шария. Покажи, чем ты пленила этих женщин. Или твой талант прячется лишь в жале твоего языка?

Принцесса Умм Иса лениво хлопнула в ладоши, пресекая перепалку.

– Так, всё. Замолчали оба! Пусть рассудят струны. Шария, пой. А ты, новенькая… слушай, как поют истинные соловьи Багдада.

При слове «соловей» Ариб слегка вздрогнула. Торжествующая вспышка в глазах Шарии не оставила сомнений. Загадка ночного гостя была решена.

Шария взяла аккорд. Пальцы летали по грифу с поразительной скоростью, извлекая россыпи искрящихся нот. Это была музыка-фейерверк: шумная, блестящая, но пустая.

Она пела модный мотив о капризной страсти, голос звенел, рассыпаясь мелизмами и вычурными украшениями.

Дамы одобрительно закивали, попадая в такт. Это было понятно. Это развлекало.

Зал взорвался рукоплесканиями. Шария бросила на Ариб взгляд, полный превосходства:

– Твоя очередь, «дочь визиря». Постарайся не усыпить нас своим занудством.

Ариб опустилась на ковёр. Она проигнорировала поднесённый слугами золочёный дворцовый уд, знаком велев подать её собственный – старый, потертый, со следами огня на дереве.

Зал замер в недоумении: зачем этой оборванке подобная рухлядь?

Певица закрыла глаза. Никаких сложных переборов. Она ударила по струнам резко, диссонирующим аккордом.

Звук прорезал надушенный воздух, словно крик раненого зверя. И в наступившей тишине зазвучала песня, рождённая на рассвете.

«В саду, где розы пьют лишь ложь и хмель, Нашла я птицу с немою пустотой. Гортань её пронзила зависти сталь, точившая нож под полночной звездой…»

Голос Ариб не звенел – он рокотал. Он был густым и тёмным, как вино в чаше перед казнью. Она пела, глядя прямо в расширившиеся зрачки Шарии.

«Ты веришь, певец умирает с последним вздохом? И песню навек заберёт ледяная вода? Но кровь на перьях несчастного крохи – знак твоего неизбежного паденья и стыда!»

Шария смертельно побледнела. Улыбка сползла с её лица, обнажая страх. Она поняла: Ариб знает всё. И, что страшнее, Ариб не боится. Каждая строчка становилась атакой. Мелодия ускорялась, становясь тревожной и яростной.

«Я не соловей, что томится в золотых прутьях, Я – ветер, срывающий двери с петель! Кто смерть рисует на белом лоскуте, тот сам попадёт в свою же метель!»

Последний удар по струнам прозвучал как хлёсткий удар бича. В зале воцарилась гробовая тишина. Обитательницы дворца переглядывались, кожей чувствуя: это был не просто мадригал.

Это было объявление войны.

Внезапно из глубины входа раздались медленные, тяжёлые хлопки. Все обернулись. В арке стоял Халиф аль-Мамун. Никто не заметил его появления. Повелитель был бледен, и его гнев явно не предназначался певице.

– Браво, – произнёс он, проходя сквозь расступившуюся толпу. – Я слышал тысячи гимнов любви, но впервые слышу гимн правде.

Мамун подошёл к Ариб и протянул ей руку, помогая подняться с колен.

– Змеи в моём Эдеме стали слишком дерзки, если кусают гостей за моим столом, – голос Халифа, ледяной и пронзительный, заставил многих вжать головы в плечи.

– Кто посмел угрожать ей?

В ответ лишь мёртвое молчание. Шария сжалась, надеясь раствориться в тенях. Халиф удостоил её долгим, изучающим взглядом.

– Твоя музыка громка, Шария, – обронил он. – Но в ней слишком много звона золота и ни капли души.

Затем правитель обернулся к Ариб.

– Этот зал тесен для твоего дара. И воздух здесь… отравлен завистью.

Он снял с пальца тяжёлый перстень с огромным рубином и надел его на палец Ариб. Камень сиял на её тонкой руке, словно застывшая капля крови.

– Отныне ты не принадлежишь к общему Гарему. Дарую тебе Павильон Ветров, стоящий у самой реки. Там никто не посмеет потревожить твой покой. И у тебя будет личная охрана.

Ариб склонилась в поклоне:

– Благодарю, Повелитель. Но моя песня – мой лучший страж.

– И всё же, – Мамун кивнул застывшему в дверях Масруру.

– Великий Палач лично отберёт для тебя верных воинов. Пойдём, Ариб. Мне нужно очистить слух от этого шума.

Они покинули Зал. Халиф и дочь его заклятого врага.

Шария осталась сидеть на полу, стискивая в руках свой драгоценный уд. Лицо её пылало от невыносимого позора. Женщины вокруг уже начали ядовито перешёптываться – толпа, как и предрекала Ариб, признаёт только победителей.

Войдя в новые покои, просторный Павильон Ветров, Ариб впервые за день позволила себе выдохнуть. Здесь было много воздуха, лёгкие просто танцевали в порывах речного бриза. Она подошла к зеркалу. На неё смотрела женщина в гранатовом платье. Сильная. Опасная. Победившая.

Ариб подняла руку с рубином.

– Мой ход сделан, – сказала тихо отражению. – Но партия лишь начинается.

В ту ночь в другом конце дворца Шария в истерике разбила свой золочёный уд о мраморные плиты. А Ариб, сидя у окна над Тигром, писала новую песню. Не о мести. Не о крови.

Она писала о свободе. Ибо теперь она точно знала: даже золотую клетку можно сокрушить, если твои струны поют о правде.

Багдад погружался в сон, но в его сердце уже бился новый ритм – дерзкий, молодой и неукротимый. Ритм Ариб/