Читать книгу Прекрасная Ариб - Алексей Чернов - Страница 4

Ветер в Хорасане не пел, как в изнеженном Багдаде. Он рыдал.

Здесь, на самых восточных окраинах Халифата, в древнем, как само время, городе Мерве, ночь пахла не жасмином и нагретыми за день мраморными ступенями. Она несла запах холодной пыли, горькой полыни и старого, рассыпающегося пергамента. Это был аромат вечности – сухой, безжалостный и честный.

Абдуллах аль-Мамун, второй сын Повелителя правоверных Харуна ар-Рашида, стоял на высокой террасе губернаторского дворца, вцепившись пальцами в каменные перила.

Ему едва исполнилось семнадцать, но юность уже покинула это лицо. В уголках миндалевидных глаз залегли тонкие тени – печати ранней мудрости и той тревоги, что не дает спать праведникам. Он кутался в тяжёлый халат, подбитый лисьим мехом, пытаясь согреться, но озноб шёл не от ветра.

Этот холод жил внутри. Там, где должна быть отцовская любовь.

Внизу, в тёмном провале внутреннего двора, глухо перекликались караульные. При свете факелов хищно поблёскивали наконечники копий. Мерв был не дворцом наслаждений. Это была крепость, военная ставка, край обитаемой земли.

Как же невыносимо далеко это было от «Города Мира» – Багдада, с его журчащими фонтанами, благоухающими садами и поэтами, чьи речи слаще шербета! Но Абдуллах, сын персидской невольницы, научился любить эту суровость.

Здесь, среди свирепых песков, мысли становились яснее, а ложь – очевиднее. Здесь нельзя было спрятаться за шёлковыми занавесями.

Юноша резко развернулся и шагнул обратно в комнату.

Покои наместника меньше всего напоминали спальню особы царской крови. Скорее – келью одержимого учёного или приют отшельника. Вместо мягких пуфов и драгоценных ковров, в которые проваливается нога, здесь царили книги.

Свитки громоздились шаткими башнями на столах, змеились по полу, занимали все ниши в стенах, вытесняя собой роскошь. Греческие трактаты, переведённые терпеливыми сирийскими монахами, персидские хроники падишахов, индийские карты звёздного неба…

Это были его единственные верные друзья. Они не умели льстить, не прятали кинжал в рукаве и не требовали золота за свою мудрость.

Абдуллах подошёл к массивному дубовому столу и кончиками пальцев коснулся раскрытого манускрипта. Пергамент был шершавым и тёплым.

– «Счастье есть деятельность души в полноте добродетели», – прочел он вслух строки из «Никомаховой этики».

Слова Аристотеля повисли в тишине, и губы принца тронула горькая усмешка. Счастье? Разве царям дозволено знать, каково оно на вкус? В их кубках обычно лишь вино, смешанное с ядом подозрения.

Тяжёлая дверь скрипнула, нарушив его уединение.

В комнату бесшумно скользнул Фадл ибн Сахль – его наставник, его визирь, его тень. Человек с хищным, словно ястребиный клюв, носом и глазами, которые, казалось, видели судьбу на три хода вперёд.

Он был персом, потомком жрецов огня, принявшим ислам, и в Багдаде его ненавидели за острый ум так же сильно, как уважали за лисью хитрость.

– Ты снова ведешь беседы с тенями, мой господин? – тихо произнёс Фадл, ставя на стол серебряный поднос. От глиняной чаши поднимался пар, пахнущий чабрецом и мятой.

– Звёзды уже повернули к западу, Фадл. Телу нужен покой.

– Сон бежит от меня, как вода сквозь пальцы. – Абдуллах не притронулся к питью. Он снова подошёл к окну, вглядываясь в непроглядную черноту. – Я закрываю глаза и вижу багровый туман.

– Кровь Джафара Бармакида? – прямо, без обиняков спросил наставник.

Он никогда не боялся называть вещи своими именами. В этом была его сила.

Принц вздрогнул, словно от удара хлыстом. Страшная весть о падении могущественного рода Бармакидов долетела до Хорасана с загнанным гонцом всего три дня назад, но в ушах всё ещё стоял звон погребального колокола.

Джафар… Джафар ибн Яхья был не просто великим визирем. Он был другом. Он был наставником самого Абдуллаха, когда тот был всего лишь испуганным ребенком во дворце. Именно Джафар учил маленького принца правильно держать калам, именно он подарил ему первую медную астролябию, показывая путь к звёздам.

Он был тем щитом, что закрывал Абдуллаха, сына наложницы, от ядовитых насмешек надменной арабской знати.

– Отец уничтожил его, – голос юноши звучал глухо, словно из подземелья. – Повелитель правоверных отнял жизнь у своего молочного брата, у своего лучшего друга. У того, кто сделал его правление великим, кто держал империю на своих плечах! Если Харун ар-Рашид способен на такое… что ждет меня?

Фадл сделал шаг ближе. В неверном свете свечей его лицо казалось высеченным из камня.

– Тебя ждёт судьба, мой повелитель. Твой отец сейчас болен. Не телом, но духом. Он видит измену в каждой тени, предательство в каждом шёпоте. Он сокрушил Бармакидов не за вину, а за силу. Они стали слишком могущественны. Но ты… ты – не визирь. Ты – наследник.

– Я ВТОРОЙ наследник! – быстро обернулся Абдуллах, и халат метнулся за ним, как крыло раненой птицы.

В глазах принца вспыхнул яростный огонь – тот самый, что сжигал города.

– Первый – аль-Амин! Мой «драгоценный» брат. Сын чистокровной арабки Зубайды, принцессы из рода Хашимитов! Багдад боготворит его. Гвардия целует следы его коня. Поэты воспевают его красоту, словно он юсуф из Корана. А я? Я – сын рабыни-персиянки Мариды. «Сын служанки» – вот что они шепчут мне в спину, когда думают, что я не слышу!

Он начал мерить шагами комнату, в бешенстве пиная лежащие на полу свитки.

– Отец разделил империю, как разрезают яблоко. Амину – сияющий Багдад, казну и власть. Мне – этот дикий восток, Хорасан и вечную войну с тюрками на границах. Это не наследство, Фадл! Это ссылка. Почётное изгнание, чтобы я не мешал его любимчику играть в великого халифа!

Визирь спокойно наблюдал за этой вспышкой, не перебивая. Лишь когда принц умолк, тяжело дыша, перс заговорил.

– Ты смотришь глазами обиженного мальчика, Абдуллах. А должен смотреть глазами Государя.

Фадл решительным жестом смахнул со стола бумаги и развернул большую карту. Пергамент зашуршал.

– Подойди. Посмотри сюда. Да, у Амина Багдад. У него золото, шелка, гаремы с тысячами красавиц и сладкая лесть придворных лизоблюдов. Он – павлин, распустивший хвост в золотой клетке. Но у тебя… у тебя Хорасан. У тебя – железо.

Визирь ткнул сухим пальцем в карту, туда, где были обозначены горные крепости.

– У тебя люди, которые привыкли смотреть смерти в лицо каждое утро, а не любоваться собой в зеркале. Здесь куют мечи, а не слагают оды. – Фадл поднял палец, указывая в потолок, и голос его зазвенел сталью.– Амин получит трон, это верно. Но он не удержит его. Он слаб, избалован и капризен. Он любит удовольствия больше, чем долг перед Аллахом. А ты… ты любишь Истину. И ты сын своей матери.

При упоминании матери лицо Абдуллаха смягчилось.

Марида. Он знал её лишь по рассказам старых служанок. Тихая, нежная женщина с грустными глазами лани. Она ушла к праотцам в муках, даря ему жизнь. Он никогда не знал её тепла, не засыпал под её колыбельную, но чувствовал её горячую кровь в своих жилах. Кровь древних персидских царей, ставших рабами, но не потерявших величия.

– Персия за тобой, мой господин, – продолжал шептать визирь, словно змей-искуситель. – Весь Восток видит в тебе надежду на возрождение былой славы.

Абдуллах бессильно опустился в кресло, закрыв лицо руками.

– Я не хочу войны с братом, Фадл. Клянусь, не хочу. Я помню, как мы играли в дворцовом саду, когда были детьми. Амин смеялся, когда я падал, это правда. Но он всегда, слышишь, всегда подавал мне руку, чтобы помочь встать.

– Тот мальчик Амин умер, – безжалостно отрезал наставник. – Теперь есть Халиф аль-Амин. И вокруг него уже вьются шакалы, которые день и ночь нашёптывают ему: «Твой брат опасен. Твой брат слишком умен. Он читает книги, пока ты пьешь вино. Убей его, пока он не забрал твой трон».

– Почему знание приносит столько печали? – прошептал Абдуллах. – Я хотел бы быть простым переписчиком книг. Сидеть в тихой библиотеке, дышать книжной пылью, переводить Платона… Зачем Всевышний возложил на мои плечи эту ношу – быть принцем?

В этот момент за окном раздался протяжный, тоскливый звук боевой трубы. Смена ночного караула. Звук этот был похож на плач огромного, раненого зверя, эхом отразившийся от стен цитадели.

Абдуллах поднял голову. В его взгляде что-то изменилось. Детская обида, еще минуту назад терзавшая душу, уступила место холодной, взрослой решимости. Словно внутри него захлопнулась тяжелая книга прошлого.

– Джафар мертв, – произнес он твердо. – Моего учителя больше нет. Мой отец стал заложником своего страха. Мой брат станет марионеткой в руках льстецов.

Он встал и медленно подошёл к столу, где лежал Аристотель. С почти благоговейным трепетом он закрыл книгу. Тяжелый переплет глухо ударил о дерево.

– Хватит читать о добродетели, – сказал он, и голос его окреп. – Пришло время защищать её мечом. Фадл!

– Я слушаю.

– Готовь указ. Мы не отправим в Багдад налоги за этот год. Ни единого дирхема. Ни единого зёрнышка.

Визирь слегка улыбнулся. Это была улыбка победы, которую он ждал годами.

– Это открытый бунт, мой господин. Халиф будет в ярости. Амин потребует твоей головы на блюде.

– ПУСТЬ ТРЕБУЮТ! – Голос Абдуллаха заполнил комнату, в нем зазвенела та самая хорасанская сталь. – Пусть приходят и возьмут, если у них хватит духа проливать братскую кровь. Я больше не буду «сыном рабыни». Я буду тем, кто вернет этому миру разум. Если Багдад добровольно погрузился во тьму невежества и порока, тогда, Солнце должно взойти здесь, на Востоке.

Он подошёл к окну и резким движением распахнул тяжёлые ставни. Ледяной ветер ворвался в комнату, заставив пламя свечей метаться, как испуганные души грешников. Но принц даже не поёжился.

– Знаешь, Фадл… – задумчиво сказал он, глядя на россыпь звёзд, сияющих над пустыней. – Мне кажется, где-то сейчас есть душа, такая же одинокая, как моя. Кто-то, кого тоже лишили дома, кого пытались сломать, превратить в вещь, в игрушку для утех.

– О ком ты, мой господин? О какой-то женщине?

– Не знаю… Просто предчувствие. Странное чувство, будто я не один в этой темноте. Будто кто-то зовёт меня.

Абдуллах не знал и не мог знать, что в этот самый миг, в сотнях лиг от холодного Мерва, по каменистой дороге тряслась бедная повозка. В ней, сжав маленькие кулачки до белизны, сидела девочка. У неё не было ничего, кроме гордости и таланта. Она ехала прочь от невольничьего рынка, прочь от прошлого.

Её звали Ариб.

Он не знал её имени. Он никогда не видел её лица.

Но невидимая нить судьбы, та самая, что прочнее китайского шёлка и острее дамасской стали, уже протянулась между ними через пустыни, годы и испытания.

Нить, которая однажды свяжет Повелителя Мира и его самую непокорную, самую талантливую рабыню.

Принц отвернулся от окна, оставив звёзды свидетелями своей клятвы.

– Убери книги со стола, визирь, – приказал он тоном, не терпящим возражений. – И принеси карты. Мне нужны подробные карты укреплений Багдада.

– Слушаюсь, о аль-Мамун, – низко поклонился Фадл, впервые назвав его не по имени, а по тронному титулу, который юноша выбрал себе сам.

Аль-Мамун. Тот, кому доверяют.

Ночь продолжалась, укрывая землю своим бархатным плащом. Ветер всё так же выл над зубцами мервской цитадели, но теперь в этом вое слышалась не тоска, а грозная, нарастающая угроза.

В далёком Багдаде стареющий Халиф Харун ар-Рашид в безумии оплакивал потерю друга, которого сам же обрёк на гибель. На пыльных дорогах империи скрипели колёса повозки, увозящей девочку навстречу неизвестности.

А здесь, в холодной келье, юноша отложил перо и потянулся к рукояти меча.

Мир, затаив дыхание, замер. Великие весы истории качнулись. Три линии судьбы начали своё сближение, чтобы однажды пересечься и вспыхнуть пожаром, в котором сгорит старая эпоха и из пепла родится Золотой Век.

Абдуллах сел за стол, разглаживая карту широкой ладонью. Его палец лёг на точку, обозначающую Багдад – город его детства, город его боли.

– Я вернусь, – прошептал он то же самое обещание, что в этот миг дала себе маленькая Ариб, глядя на луну. – Но я вернусь не просителем, стоящим на коленях.

Глаза будущего халифа сверкнули в полумраке.

– Я вернусь Хозяином.

Свеча догорела и погасла, оставив комнату в предрассветных сумерках. Но Абдуллах больше не боялся темноты.

Он учился быть светом для самого себя.