Читать книгу Прекрасная Ариб - Алексей Чернов - Страница 6

Время в Багдаде, некогда тягучее и сладкое, словно финиковый сироп, теперь горчило полынью и гарью.

Прошло несколько лет с той роковой ночи, когда маленькую дочь визиря, словно вещь, продали на невольничьем рынке.

Годы эти пронеслись, как яростная песчаная буря – хамсин, стирая имена, ломая судьбы и размывая границы дозволенного.

Великий Харун ар-Рашид ушёл к праотцам, оставив империю двум сыновьям, как делят лепёшку пополам.

Но разве можно раздать безграничную власть и не окропить землю красным? Старший брат пошёл против младшего.

Армия Мамуна, закованная в суровое хорасанское железо, плотным кольцом стояла у стен Багдада. Войска Амина, пьяная, разрозненная и потерявшая надежду, заперлась внутри.

«Город Мира» превратился в место войны и хауса.

Масрур аль-Кабир, верный палач и тень покойного Харуна, стоял на крепостной стене у Хорасанских ворот.

Он постарел. В густой бороде серебрилась седина, но старец всё ещё был могуч, как вековой дуб, корни которого уходят в самую суть халифата. Его чёрный плащ бился на горячем ветру, словно крыло раненого ворона.

Взгляд старого воина был прикован к низине, туда, где когда-то зеленели знаменитые райские сады предместий. Теперь там, словно скелеты доисторических чудовищ, возвышались осадные машины.

Огромные деревянные конструкции скрипели жилами натянутых канатов, готовые выплюнуть смерть.

ГР-Р-Р-АХ!

Большая глыба, пущенный катапультой хорасанцев, с низким гулом рассёк раскалённый воздух и рухнул где-то в квартале гончаров.

Земля под ногами содрогнулась, будто в лихорадке. К белому небу взметнулся столб пыли, смешанный с криками, которые отсюда, с высоты, казались писком потревоженных муравьёв.

Масрур даже не моргнул.

За долгие месяцы осады его сердце покрылось коркой безразличия. Он видел, как жемчужина Востока превращается в руины.

Наблюдал, как изысканные поэты дерутся за кусок хлеба. Был свидетелем того, как дворцы, где прежде звучала лишь лютня, стали конюшнями, пропитанными запахом навоза и пота.

– Сахиб, Повелитель ждёт тебя, – раздался за спиной робкий голос вестового.

Масрур сплюнул вязкую пыль и медленно направился к лестнице. Ему предстояло самое трудное испытание. Не битва с врагом, а взгляд в глаза безумию.

***

Во дворце Халифа аль-Амина шло пиршество слепых.

Снаружи за толстыми стенами цитадели, правоверные умирали от голода и стрел, а здесь, в Павильоне Вечности, лилось рекой ширазское вино и звенели браслеты наложниц. Но это веселье было истеричным, надрывным, фальшивым.

Так смеётся человек, уже чувствующий холодное дыхание бездны у своих ног.

Халиф аль-Амин сидел у кромки искусственного пруда, облицованного лазуритом. Правитель лениво, словно во сне, бросал в воду крошечные кусочки золотой фольги.

Сын великой Зубайды был неотразим, но той порочной, оплывшей красотой, которая бывает у перезревшего персика, забытого на солнце. Его глаза, подведённые сурьмой, были мутными от опиума и липкого страха.

– Масрур! – воскликнул правитель, увидев своего верного слугу. В голосе халифа звучала детская надежда. – Ты принёс мне благие вести? Мой брат отступил? Аллах наслал на его войско язвы?

– Нет, Повелитель, – глухо ответил евнух, опускаясь на одно колено. – Армия Тахира, полководца твоего брата, прорвало оборону у моста. Они забросали рынок Карх горшками с горящим нафтом. Весь квартал в огне. Если мы не выведем гвардию сейчас…

– Рынок? – капризно перебил Амин, обиженно надув пухлые губы. – Пусть горит. Там всегда воняло тухлой рыбой и простолюдинами.

Он отвернулся к пруду, потеряв интерес к войне.

– Посмотри, Масрур. Подойди ближе. Моя любимая рыбка… Она умерла сегодня утром.

Халиф указал пальцем, унизанным перстнями, на всплывшую брюхом вверх золотую рыбку.

– Вот где трагедия! – голос его задрожал от искренних слёз. – Я так любил её. Я уже приказал казнить слугу, который менял воду. Как ты думаешь, мой друг, это справедливо? Хватит ли одной жизни за такую утрату?

Масрур сжал рукоять меча так, что побелели костяшки огромных пальцев. Кожаная оплётка жалобно скрипнула.

Перед ним сидел правитель половины мира. Амир аль-муминин. Человек, ради которого прямо сейчас на стенах гибли тысячи преданных солдат. И он оплакивал рыбку, пока его столица захлёбывалась в собственной крови.

«Твой отец, Харун, перевернулся бы в своей усыпальнице, видя это ничтожество», – с горечью подумал старый воин, но вслух произнёс лишь:

– Справедливость – в руках Аллаха, Повелитель. Но стены дворца не выдержат ещё одного штурма. Тебе нужно бежать. Или сражаться, как подобает льву.

– Скакать на коне и махать мечом? – Амин рассмеялся, и смех этот был похож на звон битого венецианского стекла. – Я Халиф! Я Тень Бога на земле! Зачем мне ввязываться, если у меня есть ты?

Он махнул рукой, прогоняя назойливую реальность:

– Иди, Масрур. Убей их всех. А я… я хочу послушать музыку. Где певицы? Почему так тихо? Пусть сыграют мне что-нибудь печальное, под стать моей скорби по этой рыбке.

Великий евнух поклонился, пряча в глазах смесь жалости и отвращения. Он вышел из прохладного павильона, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.

Этот мир был обречён. Золотой Век заканчивался не великой битвой героев, а жалким, постыдным фарсом.

Масрур вскочил на коня и направил скакуна в город.

***

Улицы Багдада напоминали преисподнюю. Дома с зияющими проломами в стенах смотрели на всадника пустыми, закопчёнными глазницами окон. На мостовых валялись тела, которые некому было убирать; стаи бродячих собак грызлись за страшную добычу.

Внезапно внимание старого воина привлекло знакомое здание в богатом квартале Русафа.

Высокий забор, увитый засохшим плющом. «Дом Струн». Школа той самой гречанки, Марии.

Масрур натянул поводья, заставляя коня плясать на месте. Он помнил. Хранил в памяти тот приказ, который сам же отдал несколько лет назад своим шпионам: «Следите за ней».

Он знал, что дочь Джафара Бармакида всё ещё там.

«Жива ли эта девочка?» – мелькнула шальная мысль. – «Или война забрала и это последнее семя великого рода?»

Любопытство, странное и неуместное среди всеобщей гибели, толкнуло его к воротам.

И в этот самый миг небо раскололось.

Свист. Жуткий, нарастающий вой, от которого кровь стынет в жилах. Огромный камень, пущенный осадной машиной, пролетел над головой Масрура и врезался в соседнее здание – старую пекарню, примыкающую к мектебу.

БАБАХ!

Стена рухнула, подняв тучу удушливой пыли и осколков. Адское пекло хлестнуло в лицо, и силой этого удара распахнуло ворота «Дома Струн».

Из них с визгом и криками выбегали девочки-ученицы, кашляя и закрывая лица рукавами. Они тащили узлы с одеждой, кувшины с водой, кто-то в страхе прижимал к груди чёрствые лепёшки.

Паника. Хаос. Крик.

Мария, постаревшая за эти годы на целую жизнь, посеревшая от пыли, пыталась навести порядок, размахивая своей неизменной тростниковой палкой.

– К реке! Всё к Тигру! – кричала наставница, срывая голос. – Там лодки! Не останавливайтесь!

Масрур наблюдал за этим с высоты седла, неподвижный и мрачный, словно ангел смерти Азраил, пришедший за жатвой.

И вдруг он увидел её.

Девушка-подросток. Ей было лет четырнадцать. Тонкая, как тростинка, в простом сером платье, покрытом пеплом.

Она выбежала вместе со всеми, но вдруг остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену.

Что-то заставило беглянку замереть посреди улицы, где градом сыпались камни и черепица. Она оглянулась на горящий дом, на чёрный дым, валивший из окон спален.

– Нет! – закричала она.

Голос был звонким, сильным, перекрывающим грохот войны и треск пожара.

– Я забыла!

– Беги, дура! – рявкнула ей Мария, грубо толкая в спину. – Жизнь дороже! Уходим!

Но девушка вырвалась с кошачьей ловкостью. Она развернулась и бросилась обратно. В дым. В огонь. В нутро умирающего дома.

Масрур замер, не веря своим глазам.

Что она забыла? Золото? Драгоценности, спрятанные под половицей? Письма родных? Ради чего можно добровольно шагнуть в пекло?

Секунды тянулись как часы. Очередной снаряд с треском ударил совсем рядом, осыпав улицу градом осколков. Конь под евнухом испуганно всхрапнул.

«Погибла», – равнодушно отметил про себя воин. – «Глупая девчонка. Жадность сгубила её, как и многих других».

Но из клубов едкого дыма, кашляя и спотыкаясь, появилась фигура.

Её платье тлело на подоле, лицо было чёрным от сажи, по щеке текла кровь. Но девушка бежала, прижимая к груди не мешок с динарами. И не шкатулку с камнями.

Ариб прятала в объятиях уд.

Старый, потёртый инструмент с пузатым корпусом. Девушка закрывала его своим телом, как мать защищает младенца от стрелы.

Она берегла его хрупкий деревянный гриф от ударов, не обращая внимания на то, что сама сбила босые ноги в кровь о камнях мостовой.

Ариб выбежала на середину улицы и склонилась на колени, жадно глотая раскалённый воздух.

Масрур тронул коня шпорами. Тень от всадника закрыла юную безумицу. Она подняла голову.

Глаза.

Те же самые, что и много лет назад в разграбленном дворце визиря. Огромные, миндалевидные, тёмные как ночь в пустыне, и столь же безразличные к опасностям. Только теперь в них была ещё и стальная мудрость человека, который нашёл свой смысл.

– Ты вернулась в огонь за… деревяшкой? – спросил Масрур. Голос его прозвучал неожиданно громко и хрипло в наступившей на миг тишине.

Ариб, а это была она, посмотрела на страшного всадника в чёрном. Она не узнала его. Для неё это был просто ещё один демон войны, которого нужно было миновать.

Она медленно встала, крепче прижимая спасённый инструмент к сердцу.

– Это не деревяшка, господин, – ответила она тихо, но твёрдо. – Это моя душа. Без еды я проживу неделю. Без своего уда мне не жить и дня.

Масрур смотрел на неё сверху вниз.

Вокруг горел великий Багдад. Империя, которую он строил и охранял тридцать лет, рассы́палась в прах. Халиф сошёл с ума, рыдая над мёртвой рыбой. Люди превратились в диких зверей, готовых перегрызть глотку за корку хлеба.

А эта девчонка, рабыня, «пыль под ногами», стояла посреди преисподней и спасала музыку.

Впервые за долгие годы службы что-то дрогнуло в гранитной груди Великого Евнуха. Как будто треснул лёд на замёрзшей реке.

Он вдруг понял, почему династии падают, а искусство живёт вечно. Династию кормят штыками и страхом. А искусство кормят вот так – прижимая к сердцу, закрывая телом от огня, жертвуя кожей ради струн.

В этой перемазанной сажей девчонке было больше величия, чем во всём дворце Амина.

– Уходи, – сказал он, убирая руку с рукояти меча.

Ариб не шелохнулась, недоверчиво глядя на гиганта.

– Беги к реке! – рявкнул он, чтобы привести её в чувство. – Вон там, через проулок, проход к пристани свободен. Мои люди не тронут тебя. Беги, пока я не передумал!

Она кивнула. Один раз, коротко с достоинством равного. И побежала.

Тонкая фигурка исчезла в сером мареве дыма, унося с собой свой драгоценный груз навстречу неизвестности.

Масрур остался один посреди пустой улицы.

Очередной камень с грохотом ударил в крепостную стену вдали. Слышались яростные крики штурмующих: «Мамун! Мамун! Смерть тирану!».

Евнух поправил плащ.

– Живи, дочь Визиря, – прошептал он в гарь и копоть. – Живи и пой. Потому что, кроме твоих песен, от этого про́клятого времени скоро ничего не останется. Даже меня.

Он резко развернул коня и погнал его галопом назад, к дворцу. К своему безумному господину, который всё ещё ждал музыку, пока мир вокруг него горел синим пламенем.

Масрур скакал умирать за клятву, обесцененную временем и предательством. Но в душе воина воцарилось странное спокойствие. Он обрёл то, что искал. Палач увидел, как нежный цветок пробивает каменную плиту могилы.

Багдад падал. Но Ариб выжила. Теперь музыка будет звучать даже на руинах, и эта песнь будет громче, чем грохот войны.

Но куда бежать маленькой кайне, когда весь город превратился в ловушку?

Лодка у причала качалась на тёмных волнах Тигра, готовая унести её в новую жизнь, полную опасностей, о которых она даже не подозревала …