Читать книгу Пробудившийся 2: Империя плоти - Алексей Герасимов - Страница 1

Если бы я решил снять про свою нынешнюю жизнь мотивационный ролик… Такой, где на фоне играет гитара, а голос за кадром втирает про необходимость «найти себя», то выбрал бы именно утро. Время, когда солнце ещё не успело подняться над гребнем дальних скал, а вся наша долина парит влажной прохладой. Упругая травка, каждый шаг по которой отдаёт мягким, почти пружинящим хрустом, щедро напитана ночною росой. В этот период Эмбриона пахнет всем сразу. Для кого-то прозвучит странно, но запахи в этом мире «разговаривают». Сообщают новости, предупреждают и хвастаются, а иногда нагло лезут в мысли, словно реклама, решившая, что ты обязан её посмотреть.

Сейчас пахло домом, но в запах нашего дома вплеталось чужое. Дым коптильни у нижнего очага. Кисловатая брага, которую одна из волчьих семеек упорно называла «напитком спокойствия». Молочный дух детской каши. Шерсть после утреннего вычёсывания и терпкий пот молодых самцов, которые вовсю старались казаться взрослыми, распространяя по округе гормоны. Иногда, если честно, это действовало на нервы. Я прожил бо́льшую часть земной жизни в одиночестве, привыкнув, что моя тишина, только моя. В этом месте тишина была общей. Когда вокруг не слышно даже шагов, но всё равно чувствуешь, рядом живут соплеменники, которые дышат, едят, спорят, любят и… да, занимаются сексом так же естественно, как ставят котёл на огонь.

Пять лет – странный срок. Достаточный, чтобы забыть вечный вкус паники на языке, но недостаточный, чтобы уверовать, что та не вернётся. За эти годы наш дом перестал быть только «Александра и Люции». Он стал филиалом Пепельной Стаи. Сначала к нам пришли трое. Торк, который успел обзавестись парой, и Грон, уставший, по его словам, от вечной жизни «на виду» стаи. Потом ещё одна пара. Потом ещё. Вокруг нашей избы выросли ещё несколько срубов. Чуть ниже по склону возник общий очаг, навес для копчения мяса, сушилка для трав и загон для травоядного транспорта.

Наше поселение стали называть «тихой долиной». Только вот тишина, даже в небольшой стае понятие относительное. Особенно когда рядом поселились личности, которые не считают нужным прятать ни ласку, ни ссоры, ни примирения. Как часто, пропитанный правилами приличия человечества, я ловил себя на том, что смущаюсь… Но, потом вспоминал. В мире Эмбрионы стыд – роскошь. Его себе позволяют только те, кому ничего не угрожает. Увы, даже после победы над «Тем, Что Ждёт», мой новый мир нельзя было именовать идиллией. Потому что несколько месяцев назад в «тихую долину» явилась незваная гостья.

Каэла.

Имя девушки-ящера звучало мягко, словно шелест листвы, но пахло горячим песком и холодной властью. Она прилетела одна, верхом на крылатом чудовище, поведав, что некая «Повелительница Тысячи Солнц» заинтересована во мне так, как хирург интересуется редкой опухолью. Без эмоций, но с профессиональным азартом. Я тогда отказал. Спокойно. Можно даже сказать, вежливо. После чего ящерица слиняла, бросив на прощание фразу, эхо которой я теперь постоянно слышу даже во сне. «О нём узна́ют и за ним придут».

С того дня мы перестали жить «как получится» и стали жить, как умеет стая, ожидающая беду. С патрулями, сигналами, правилами. С укрытием для щенков, где их спрячут первыми, если запах в воздухе станет неправильным.

Сегодня в очередное обычное утро, я снова попытался убедить себя, что это привычная жизнь. В утреннюю смесь ароматов активно вмешивался запах… моих грядок. Да, я ботаник. В моей голове мир делится на растения, их потребности, привычки и новые способы уговора расти там, где надо было именно мне. В долине я смог погрузиться с головой в свои увлечения. Копал грядки, искал баланс света и влаги, экспериментировал с удобрениями, ругался с особо вредными сорняками. Первые месяцы я выращивал всё на чистой дисциплине. На земной привычке к порядку. Потом моя пробуждённая магия, как ненормальный помощник-стажёр, начала подсовывать идеи. Подозрительно… аккуратные.

Я видел это даже сейчас. Рядки, которые я вчера полил, стояли ровно, как под линейку. Даже слишком ровно. Листья на молодых кустиках выстроились симметрично, словно кто-то отрисовал их под копирку. Не то чтобы это было уродливо. Наоборот, красиво до мурашек на заднице. Только красота эта была неправильная. Неживая и слишком… математическая.

Я почесал переносицу, вдохнул и поймал в самом конце запаха тонкую нотку, которой в долине быть не должно. Не дым. Не смола. Озон. Еле заметный. Как после грозы. Только грозы вот уже месяц как не было.

Ниже по склону уже закипала жизнь. У поселкового навеса кто-то точил нож, кто-то ругался из-за соли, а двое подростков-волчат таскали воду и делали вид, что это тяжёлое мужское дело. У очага антропоморфная самка перебирала сушёные травы, и я по запаху понял, сегодня готовят отвар «для крепкого сна». Значит, ночью кто-то снова не спал из-за прилива страсти или того, что молодые слишком громко «мирились», разбудив всех соседей.

Пять лет назад я бы покраснел. Сейчас только вздохнул. Стая не прячет интимную жизнь. Это закон. Стая прячет только детей, когда пахнет угрозой.

– Папа!

Я обернулся. На крыльце возник Лир. Точнее… главная проблема моего отцовства. Первый официальный оборотень на этой планете. Четырёхлетний пацан, который был солнечным человечком и волчонком с серебристой шерстью, в одной оболочке. Причём переключение между этими состояниями происходило не по команде, а по его стихийному настроению. Сейчас сын был в своей промежуточной форме. Человеческий облик с чуть острыми скулами, лохматые треугольники ушек и хвост. Настоящий, волчий, отражающий настроение сына лучше любого психолога. Пышный веник ходил ходуном, что означало: он пришёл не учиться. Он пришёл побеждать.

– Папа, буквы! – торжественно заявил Лир, показывая на стол, который я соорудил на улице под навесом.

Там лежала моя гордость. Тридцать деревянных пластин. На каждой выжжена буква человеческого алфавита и нацарапано соответствующее изображение. «А» – аир. «Б» – белоус. «В» – ворон. И т. д. Лир уселся напротив, поджав под себя ноги, которые в любую секунду могли превратиться в лапы. Серебристые, кучерявые волосы на макушке после сна распушились. Огромные, не по-детски серьёзные голубые глаза смотрели на меня с выражением, в котором читалась вся волчья родословная его матери. Нужно было не упустить настроение малыша заниматься. Я сел и быстро добыл букву, на которой мы остановились в прошлый раз.

– Смотри, сынок. Это «Г». Гравилат. Видишь, цветок такой, с красно-оранжевыми лепестками? Он ещё растёт перед домом у дяди Торка, – я ткнул в пластину.

Лир потянулся пухлой ручкой с едва проступившими коготками и вцепился в пластину. Затем внимательно обнюхал её и решительно сунул в рот.

– Не вкуфно, – констатировал он, вынимая дощечку, обильно покрытую слюной.

– Потому что это не еда, а буква. «Г». Гравилат используется как противовоспалительное, если что. – Я вздохнул, глядя на сосредоточенную мордашку. – Давай повторим ещё раз. А, Б, В, Г…

– Па-а-ап, – перебил меня Лир. Взгляд мальчишки стал по лисьему хитрым. – А это что?

Он показал пальцем на ветку дерева Эола, где устроилась пушистая белка-пересмешница. Очередной новый вид, появившийся в долине за последние годы.

– Это Eutamias magica, если по-научному, – автоматически ответил я. – А по-простому – отвлекающий манёвр для ленивых волчат, не желающих заниматься. Продолжим?

Но, было поздно. Концентрация мальчика рассы́палась вмиг. Он сморщил носик, заёрзал, и по коже, покрытой бронзой загара, пробежала знакомая рябь. Тихий хруст, больше похожий на потрескивание сухих стеблей, и на стуле вместо человечка сидел щенок. Неуклюжий, с огромными лапами и такими же серьёзными голубыми глазами на серебристой мордочке. Волчонок радостно вильнул хвостом и с новым энтузиазмом принялся грызть пластину с буквой «Г».

– Лир Александрович Воронов! – рявкнул я, пытаясь звучать строго, но внутри расплываясь в улыбке. – Немедленно вернись в человеческую форму, и мы продолжим урок!

Волчонок издал звук, нечто среднее между скулежом и хихиканьем, и прикрыл глаза, продолжая методично точить зубки о Гравилат. В дверном проёме, оформленном свисающей шкурой шипохвоста, возникла тень. В наш дом не было принято стучать. Зачем, если нос за версту чует гостя?

Вышла Люция, неся в руках охапку свежего белья. Несмотря на материнство и пятилетний статус домохозяйки, мускулистое тело антропоморфной волчицы выглядело потрясно. От шеи до пят покрытое короткой, бархатистой серебристой шерстью с тёмным остевым волосом вдоль позвоночника. В голубых, почти человеческих глазах светился ум, а губы, обрамляющие пасть, складывались в удивительно выразительную улыбку. Подвижные острые уши стояли на макушке торчком, улавливая каждый звук. Пушистый и выразительный хвост лениво вилял за очаровательной попкой. На женщине была лишь практичная набедренная повязка из кожи и короткий топ, подчёркивающий упругую грудь с сосками, заметными сквозь тонкую ткань. Волчица не стеснялась своего тела. Оно было инструментом, источником силы и жизни, и прикрывалось ровно настолько, насколько того требовал комфорт. Или погода. Слегка округлившийся в первом триместре живот Люции, хранил нашу маленькую тайну. Через пять, или шесть месяцев у Лира должна была появиться сестра.

Увидев сына с азбукой в зубах, волчица рассмеялась. Звук был низким, хрипловатым, но бесконечно тёплым.

– Опять твои деревяшки грызёт? Я же говорила, в его возрасте пора учить важному, – волчица бросила бельё на лавку и подошла, обняв меня сзади. Её запах ворвался в лёгкие, мгновенно затмив все ароматы леса. Тёплый, глубокий, с нотами спелой смородины, выгоревшей на солнце шерсти и чего-то неуловимого, сугубо личного. Запах дома. – Он должен уметь не буквы читать, а следы. Чуять ветер, знать, откуда пришла добыча недельной давности или куда ушла беременная лосиха. А твой Гравилат ему не подскажет, с какой стороны ждать опасность.

Я положил ладонь на шерстяную руку, обвившую мою грудь.

– Он должен знать больше, чем просто как выжить. Знать, почему растёт трава, как устроены звёзды, что такое этикет и мораль…

– Этикету его научит стая, – парировала Люция, покусывая моё ухо. – А мораль у волка проста. Не тронь чужого щенка, делись мясом со стаей и не нападай первым. Но если напали – рви глотку. Всё.

Я возмущённо фыркнул. Этот спор успел обрести в нашей семье статус фундаментального. Цивилизация против природы. Разум против инстинкта. Я, как всегда, чувствовал себя в нём на весьма шаткой почве. Потому что аргументы Люции здесь, в Эмбрионе, работали. Ежедневно.

– Я не хочу, чтобы он, как я в тридцать лет, учился не рвать глотку первому встречному из-за вспышек гнева, – в моём голосе слышалась горечь. Воспоминания о первых месяцах в роли Пробудившегося, когда моя собственная ярость пугала даже меня, до сих пор иногда снилась по ночам.

Неосознанно я сжал кулаки. И тут же почувствовал знакомый, тревожный зуд в костяшках. Я посмотрел вниз. Ногти на пальцах стремительно потемнели, стали толще и удлинились на полсантиметра, обретая явственный изгиб и текстуру, похожую на когти саблезуба. Сердце ёкнуло. Я немедленно расслабил ладони и сделал глубокий вдох, представляя, как сила отливает обратно, в глубь тела. Будто нехотя, когти вернулись к нормальному виду. Но Люция заметила. Её объятие стало чуть жёстче.

– Контроль, – тихо сказала она мне на ухо. Так, чтобы Лир не услышал. – Он держится. Ты стал лучше.

– Иногда мне кажется, что он держится на честном слове и твоём запахе, – признался я, прикрывая глаза.

Лир, уловив перемену в настроении взрослых, наконец выпустил из пасти пластину и, фыркнув, обернулся обратно. Теперь он сидел голышом с довольным видом. Одежда, как обычно, валялась после трансформации на земле.

– Надоели буквы, – заявил он. – Хочу поймать кролика.

Люция торжествующе на меня посмотрела.

– Видишь? Инстинкты. Могу взять Лира с собой, покажу ему кроличьи тропы.

Я сдался. Не впервые. Поднял пластину и вытер её о штаны.

– Ладно. Но завтра мы выучим «Д», «Е» и «Ж». Дрок, ежа, жимолость. Договорились?

Лир кивнул с преувеличенной серьёзностью, но глаза мелкого уже бегали, выискивая новые объекты для исследований. Взгляд упал на дерево Эола, листья которого мягко вспыхнули тёплым золотом, отражая моё смешанное чувство любви и лёгкой досады. Мир Эмбрионы был одним сплошным, бесконечно интересным уроком выживания. И мои попытки привнести в него значимость земных знаний разбивались об этот простой факт.

– Он уничтожает в себе культурный слой человечества, – проворчал я, наблюдая, как сын мочится на корни дерева.

– У нас нет культурного слоя, – спокойно напомнила Люция. – Есть слой мяса, слой костей и слой памяти.

Лир, закончив дела, вновь обернулся волчонком и полез к маме, пытаясь залезть на колени. Люция почесала его за ухом, и мальчик растаял.

– Видишь? – сказала она мне. – Ему скучно. А ты…

Она понюхала воздух возле стола, скривилась, словно почувствовала что-то лишнее.

– Ты пахнешь напряжением. Он это слышит.

– Я пахну отцом, – сказал я. – Который пытается научить сына читать.

Люция подняла бровь.

– Зачем?

Я открыл рот… и понял, если скажу «потому что это важно для развития личности», жена посмотрит на меня тем самым взглядом, которым смотрят на волка, пытающегося стать травоядным.

– Потому что… – я сделал глубокий вдох. – Потому что знания, это оружие.

– Наше оружие – это когти с клыками, – спокойно парировала она.

– А мозги? – возмутился я. – Мозги тоже оружие в мире, где тебя не всегда спасут когти.

– Его будут спасать запахи, – сказала Люция. – Он должен знать, как пахнет кролик, когда тот испуган. Как пахнет лиса, когда врёт. Уметь различать шёпот ветра. Ты всё ещё думаешь, что мир устроен как твоя старая жизнь. Там, где люди сидели… как ты рассказывал… в школах?

Я тут же вспомнил. Класс. Пыльный мел. Училка по литературе, которая рассказывает о «высоких идеалах». И я, пятнадцатилетний Александр сидит за парной и думает, что идеалы никак ему не помогут, когда за углом тебя ждут хулиганы. Здесь идеалы тоже не помогали. Но хотя бы никто не делал вид, что всё «прилично».

– Пойдём, – сказала волчица, словно закрывая тему. – Сначала прогулка. Потом буквы. Так будет честно. Он должен знать, что мир состоит не из одних лишь дощечек.

Щенок радостно тявкнул. Я вздохнул.

– Ладно. Но после прогулки он будет заниматься.

Люция улыбнулась. Той улыбкой, от которой в груди всегда становилось теплее.

– Скорее всего, он будет спать, – сказала она. – А вот ты… будешь заниматься со мной.

Женщина сказала это так спокойно и буднично, как «после дождя будет грязь». От этой непосредственности по спине пробежал возбуждающий холодок. В Эмбрионе интим не был тайной. Он был частью жизни. Как еда и как сон. Как вечерние разговоры у огня. Когда мы шли по тропе к опушке, я видел доказательства этого. На соседнем дворе пара волков сидела на бревне. Самец – большой, серый, со шрамом на морде вычёсывал своей самке шерсть на загривке. Это выглядело почти невинно… пока я не уловил запах, который оба оставляли в воздухе. Спокойная уверенность, «ты моя», «я твой» и «не подходи». Они не прятались и не торопились. Просто жили. Потому что тело не враг. Тело – язык. И, честно говоря, мне это нравилось. Но иногда и пугало.

***

Вечер наступил быстро. После ужина из тушёного мяса кабарги с кореньями и лесными грибами мы укладывали Лира. Ритуал был нехитрый. Люция вылизала ему лицо и руки, приведя в должный с точки зрения гигиены волчицы вид, а я рассказал сказку. Про храброго волчонка, который нашёл потерявшийся звёздный свет и вернул его на небо. Гибрид фольклора из двух миров.

Лир вырубился почти сразу, свернувшись клубком на лежанке. Сначала щенком. Потом, уже во сне, обернулся мальчишкой. Сын дышал ровно, иногда вздрагивая. То ли снилось что-то, то ли тело училось удерживать форму. Я сидел рядом и смотрел на него так долго, что даже сам себе показался сентиментальным.

– Он сильный, – сказала Люция тихо, подходя сзади. – И упрямый.

– В кого бы это, – вздохнул я.

Она фыркнула мне в волосы.

– В нас обоих, – сказала она. – Это хорошо. Упрямые выживают.

Когда дыхание сына стало глубоким и ровным, в хижине воцарился звук треска поленьев в очаге и стрекот ночных насекомых, Люция взяла мою руку и потянула на кухню. Логово из шкур, наш «семейный угол» был слишком близко к спящему сыну. Стол же был центром жизни. Мы тихо прошли на кухню. Моя любимая часть дома. Здесь пахло древесиной, травами и тёплым камнем печи и было много моих личных штуковин. Полка с банками, где я подписывал содержимое буквами, которые Лир пытался сожрать. Сушилка для трав. Ножи, которые я точил вечерами, потому что это успокаивало.

– Садись, – сказала она. – Я хочу обновить метку.

– Сейчас? – я автоматически посмотрел на дверь спальни.

– Сейчас, – спокойно ответила Люция. – Пока он спит. Это важно.

Волки в стае не любили оставлять важное «на потом». «Потом» могло и не наступить. Я перенял эту привычку, хотя в прежней жизни откладывал всё. Даже жизнь. Люция сняла с полки глиняный сосуд.

– Масло, – сказала она.

– Я помню.

– Ты помнишь головой, – фыркнула она. – А надо телом.

Она поставила сосуд в тёплую воду и подождала, пока масло согреется. Затем открыла крышку. Запах ударил сразу: терпкий, травяной, чуть сладкий, с ноткой чего-то горького, как полынь. Это было не просто масло. Смесь из местных растений, которую Люция делала сама, каждый раз составляя по-разному. Под настроение, под сезон, под угрозы.

– Это… – начал я.

– Это для дома, – сказала Люция. – Чтобы чужие запахи не цеплялись. Чтобы ты оставался… здесь.

Я не спорил. Я давно уже понял: у неё «метка» не про собственничество в человеческом смысле. Это про безопасность. Про «ты часть стаи, и стая тебя узнает». Она подошла ближе.

– Снимай, – сказала она просто.

Я снял рубаху.

– Тише, – шепнула она вдруг.

– Я молчал.

– Ты думаешь слишком громко.

Я тихо фыркнул, сдерживая смех. Её шершавые, но удивительно нежные ладони начали втирать масло в мою кожу. Движения были ритмичными, знающими. Сначала шея, где, как она говорила, «пульсирует жизнь и запах выходит наружу». Потом грудь, над сердцем. Каждое из движений было не просто массажем. Обряд. «Тёплая метка». Так волчицы обновляли связь с партнёром, пропитывая его своим запахом. Напоминая себе и ему: это мой, это моё!

– А помнишь, наш первый раз? – голос волчицы был низким, воркующим прямо у уха. – Ты тогда прыгал, как ошпаренный и говорил, что щекотно.

– Как такое забыть? Ты придушила меня, прижав к полу, и сказала, что если я не успокоюсь, то «метка» будет поставлена укусом в шею, – я усмехнулся, вспоминая тот смехотворный и вожделенный ужас первых недель сближения. Меня, цивилизованного ботаника, пугала и возбуждала эта животная прямота. На Земле подобное поведение назвали бы домогательством. Здесь это было предложением вступить в стаю. Самый честный контракт из возможных.

– Но сработало же, – женские руки скользнули ниже, к моему животу. Масло было горячим от её тепла. – Ты понял серьёзность момента.

Серьёзность. Да, в этом мире всё, связанное с запахами, метками, интимными ритуалами, было смертельно серьёзно. Для обитателей Эмбриона секс был актом общения, подтверждения связей, снятия напряжения и, наконец, способом продолжения рода. На моих глазах волки из Пепельной стаи могли запросто совокупляться на полянке после удачной охоты. Не скрываясь, но и не выставляя процесс напоказ. Просто как часть жизни, как принятие пищи. Сначала это шокировало. Теперь… теперь я видел в этом странную, животную чистоту. Никаких игр, условностей и табу. Только искреннее проявление природы. Хотя мне до сих пор было неловко, когда Агран в моём присутствии начинал вылизывать новую самку, явно намекая на предстоящую ночь. Для них это было как пожать руку. Для меня весьма откровенное зрелище.

Ладони Люции упёрлись мне в бёдра, растирая масло по коже. Медленное и тягучее возбуждение начало разливаться по телу. Не только от прикосновений, от всего ритуала. От этой абсолютной уверенности в своих действиях. От её запаха, который теперь висел в воздухе, смешиваясь с дымом очага.

– Теперь запястья, – сказала волчица, и голос прозвучал иначе. Гуще. С хрипотцой.

Я протянул руки. Она обхватила запястья так, чтобы большие пальцы легли точно на мои пульсирующие вены. Втирала масло долго, круговыми движениями, будто вправляя суставы или запечатывая что-то внутри. Голова Люции склонилась, тёплое дыхание коснулось моей кожи.

– Ты сегодня пахнешь тревогой, – прошептала она, не поднимая глаз. – Как испуганный зверь в клетке. Даже через масло чувствую. Из-за чего?

– Это из-за всего, – честно ответил я. – Из-за того, что он растёт. Из-за того, что я до сих пор не понимаю до конца, что со мной происходит. Иногда, когда я работаю в саду… – я замолчал, глядя на её пальцы, втирающие масло в мои. – Моя магия. Она тянется не к хаосу, Люция. Она тянется к порядку. Я ловлю себя на том, что непроизвольно выравниваю грядки в идеальные параллели. Что соцветия на экспериментальных гибридах выстраиваются в симметричные фрактальные узоры. Такое чувство, будто во мне сидит не садовник, а… инженер. И это пугает больше, чем желание выпустить когти.

Люция замолчала обдумывая. Её мир был миром приспособления, а не подчинения. Ровная грядка для неё была странностью, а не достижением.

– Может, это твоя человеческая суть? – предположила она наконец. – Ты же всегда любил раскладывать всё по полочкам.

– Возможно, – не стал спорить я. Но, в глубине души сомневался. Это было глубже. Первичнее. Как будто сама ткань моей силы тосковала по линиям и углам.

Люция закончила с запястьями. Потом обошла стол и встала передо мной. В свете огня её шерсть отливала серебром и золотом, а сильные ноги стояли уверенно и широко. Она взяла мои ладони и прижала к своему животу, ниже пупка, где шерсть становилась мягче и кудрявее, образуя тёмный треугольник.

– Теперь моя очередь, – сказала она. – Дай мне свой запах.

Это был взаимный обмен. Не просьба, а часть ритуала. Я налил масла в ладони, нагрел его дыханием, как когда-то подглядел в ритуале старейшин. Затем начал втирать в её кожу. В тёплый животик, в бока, где прощупывались рёбра, под грудью. Её шерсть была удивительно мягкой внизу живота, а кожа под ней – горячей. Волчица издала тихое, глубокое урчание, когда мои пальцы коснулись рёбер. Её глаза полузакрылись, уши прижались к голове в знак абсолютного доверия.

– Глубже, – прошептала она. Её ладонь легла поверх моей, направляя ниже, к тому месту, где шерсть сгущалась, скрывая половые губы.

Масло смешалось с естественной смазкой, когда мои пальцы скользнули меж пухлых губ, нащупывая твёрдый, пульсирующий бугорок. Люция вздохнула. Её бёдра непроизвольно подались вперёд.

– Вот… – выдохнула она. – Так… пахну я. Пахну готовностью.

Я продолжил движения, втирая масло в нежную, гораздо более гладкую, чем на остальном теле, кожу. Запах возбуждения смешивался с травяным ароматом масла, создавая одуряюще – сладкий, животный коктейль. Член напрягся, упираясь в ткань штанов. Люция открыла глаза. В них горел знакомый, жадный огонь желания. Она стянула с меня штаны одним резким движением. Затем развернулась, уперевшись ладонями в край стола, согнувшись в пояснице, и отставила одну ногу в сторону, открывая мне доступ. Хвост она отвела вбок. Приглашение было невербальным, абсолютно понятным и от этого ещё более возбуждающим.

Одно движение бёдрами и я вошёл. Плотная, живая хватка внутренних мышц обхватила. Мы оба замерли на секунду, сливаясь в этом первом, каждый раз волнующем контакте.

Затем я начал двигаться. Медленно и глубоко, стараясь, чтобы скрип дерева под нашим весом не перерос в треск. Люция подалась навстречу, её бёдра двигались в противофазе с хищной, отработанной грацией. Внутренние мышцы лона сжимались и разжимались в ритме, который сводил с ума, выжимая предсемя, смешивая его с женскими соками.

Я упёрся лбом в её спину между лопаток, вдыхая запах шерсти, масла и нашего соития. Закрыл глаза. И в этот момент, в пик физического наслаждения, когда сознание начало уплывать, я почувствовал это.

Не в себе. Вокруг.

Магия Дикого Роста, та самая, что жила во мне с момента битвы у Врат, отозвалась. Она всегда реагировала на сильные эмоции. Особенно на страсть, порождая всплески роста вокруг. Но сейчас… было иначе.

Взгляд упал на щель между стеной и полом у дальнего угла хижины. Там, в темноте, что-то шевельнулось. С тихим, похожим на шёпот шелестом, вылез тонкий, почти прозрачный стебелёк. Он тянулся вверх с неестественной скоростью, на глазах формируя узел, затем ещё один. На концах стебельков раскрылись листья. Идеально симметричные, парные, с чётким геометрическим жилкованием. Ничего подобного я не сажал. Ничего подобного не существовало в естественной флоре Эмбрионы. Растение было… слишком правильным. Инженерный проект, воплощённый в клетчатке и соке. Моя магия, мой внутренний «архитектор», вырвался наружу без моего ведома и начал творить по своим, непонятным мне законам.

«Оно начинает жить само», – пронеслось в голове, холодной струйкой ужаса, контрастирующей с жаром соития.

Люция, почуяв сквозь ритм движений моё напряжение, обернула голову. Голубые глаза пересеклись с моими.

– Что? – выдохнула она. Дыхание волчицы сбилось от нарастающего наслаждения.

Я не смог ответить. Просто прижался сильнее и ускорил темп, пытаясь загнать страх туда же, куда уходили все мысли. В слепую, животную ярость тела. Я схватил её за бёдра, вдавливая себя в неё глубже, резче. Стол заскрипел громче. Из горла Люции вырвался сдавленный стон, который самка тут же подавила, прикусив губу. Мышцы лона сомкнулись в спазме оргазма. Волна удовольствия прокатилась по её телу и перекинулась на меня. Это спустило мой «курок». Я замер, сжав зубы, чтобы не закричать, рассматривая, как странный, геометрический росток у стены тянется ещё на сантиметр и выпускает крошечный, идеально круглый бутон.

Мы застыли, соединённые, обливаясь потом. Постепенно пульсация утихла. Я выскользнул из неё, и капли нашей смеси упали на пол. Люция обернулась, её мордашка была размыта блаженством, но в глазах оставался вопрос.

– Что случилось?

Я показал подбородком в угол. Волчица посмотрела, и её нос задрожал, улавливая запах, недоступный мне.

– Это… что это? – она нахмурилась. – Пахнет тобой. Но… холодным. Как камень. Или лёд.

– Я не знаю, – признался я, натягивая штаны. Подошёл ближе и присел на корточки перед ростком. Тронул лист. Тот был гладким, почти восковым. Совершенно чужеродным. – Моя сила. Она… эволюционирует. Или деградирует. Чёрт его знает.

Люция подошла сзади, обняла меня, прижавшись к спине.

– Мы разберёмся, – сказала она просто. – Завтра. Сейчас… ложимся и спим. А утром ты покажешь Лиру «Д», «Е» и «Ж». А я – кроличьи тропы. Договорились?

Я кивнул, не в силах возразить этой простой, звериной логике. Но, ложась рядом на шкуры и прижимаясь к тёплому, пахнущему нами обоими телу, я не мог отвести взгляд от симметричного бутона в углу. Тот тускло поблёскивал в свете догорающих углей. Как осколок другого мира. Как напоминание о словах той ящерки, Каэлы, пять лет назад: «Семя, которое ты посеял, проросло не только здесь».

Возможно, она имела в виду не только долину и говорила и о том, что прорастает во мне. Сейчас, судя по этому идеальному, пугающе правильному ростку, это семя начинало давать новые, совершенно непредсказуемые всходы.

Я закрыл глаза, прижавшись лицом к шее Люции. Её пульс бился ровно и сильно. Реальная, живая, неидеальная. И в этом был смысл. В этом была жизнь. Какой бы странной и пугающей ни становилась моя сила, пока у меня есть запах её кожи, дыхание сына за перегородкой и кисловатый аромат теста на закваске – я буду держаться. Буду садовником. Даже если мой сад продолжит выращивать неизвестные мне растения. Даже если некоторые из этих растений похожи на детали машины.