Читать книгу Пробудившийся 2: Империя плоти - Алексей Герасимов - Страница 3

На третий день после визита Хейвара Люция заявила, что пора. «Пора» в лексиконе волчицы означало что-то неотвратимое. Как смена времён года или необходимость дышать. В данном случае, по её мнению, пора учить Лира настоящей охоте.

– Он уже достаточно взрослый, – заявила Люция, наблюдая, как сын в волчьей форме гоняется за солнечным зайчиком. – Инстинкты рвутся наружу. Если их не направить сейчас, он начнёт охотиться на куропаток в загоне. Или… на котят Торка.

Я вздрогнул. У Торка действительно месяц назад окотилась кошка. Три пушистых комочка уже пытались карабкаться по стенам хижины. Мысль, что Лир может принять их за дичь, заставила сдаться без боя.

«Кошка Торка», это словосочетание вызывало когнитивный диссонанс. Эмбриона была миром антропоморфных существ: волков, лис, медведей. Человекоподобных созданий, чей облик и культура произрастали из звериной основы, но при этом они ходили на двух ногах, разговаривали, строили дома и спорили о политике. Параллельно с разумными видами существовал и привычный, животный мир. Те самые кролики, на которых мы охотились. Олени в лесу. Птицы в небе. И да… кошки. Не говорящие.

Каюсь. В первое время я думал, что все обитатели Эмбрионы разумны. Но нет. Разделение было чётким, хоть и необъяснимым. Почему одни представители вида эволюционировали в разумных антропоморфов, а остальные – нет? Почему Люция, с её пониманием абстрактных концепций, и тот же кролик, чей мир ограничивался страхом, голодом и размножением, принадлежали к одному биологическому царству, но при этом, словно к разным вселенным? За пять лет после вынужденного «переезда» у меня появилось несколько теорий.

Первая, самая простая: магия. Какая-то древняя волна магической радиации дала разум одним и прошла мимо других. Но это не объясняло, почему разумными становились по большей части хищники или крупные травоядные, а не всё подряд.

Вторая теория, более зловещая, пришла в голову после разговора с Урсой о Пробудившихся. Что, если антропоморфы это не естественный этап эволюции, а результат генетических экспериментов тех самых «Безликих Богов»? Они взяли базовые формы жизни и «усовершенствовали» их, встроив потенциал разума и прямохождения, создавая себе слуг, солдат или просто игрушки для секса. А обычные животные, это либо неудавшиеся эксперименты, либо неизменённый фон, оставленный для поддержания экосистемы. Что-то вроде живого декора или продовольственной базы.

Эта мысль вызывала у меня тошноту. Выходило, что Люция, её стая и даже мой собственный сын – продукт древнего, высокомерного вмешательства. А охота, на которую мы собирались, была не священным законом природы, а инсценировкой, где одна генетически модифицированная игрушка преследует другую, не модифицированную. Дикий, первобытный театр, режиссёры которого давно исчезли с лица планеты.

Год назад мне в голову пришла третья версия. Самая скучная и потому, вероятно, самая правдоподобная. Не «почему магия дала разум», а «кому вообще есть куда этот разум положить». Здесь всё завязано на способность существ удерживать устойчивое «я», не расплескав себя по инстинктам. Разумными логичнее всего становятся те, у кого ещё до всякой магии было развито «мы». Стаи, прайды, семейные группы, строгие роли. Волк и без магии умеет жить правилами. Лев – статусом. Медведь – памятью мест и привычек. Им проще добавить сверху культуру, речь и политику. А кролик… кролику в норме хватает трёх программ: «жрать», «спариваться» и «не быть съеденным». Дай ему сознание, получишь невротика, который умрёт от паники раньше, чем оставит потомство. Природа, даже магическая, не любит инвестировать в то, что не окупится.

Я отогнал все сторонние мысли. Не время. Сейчас было важно, чтобы Лир научился отличать дичь от сородича. Чтобы он понял разницу между котятами Торка и диким кроликом. В мире Эмбрионы эта граница была тоньше паутины и крепче стали одновременно. Моему сыну предстояло научиться её чувствовать. Не умом, сущностью. Потому что ошибка стоила бы не выговора, а крови. Чужой или собственной.

Лир продолжал носиться вокруг дома, взбивая лапами росу. Серебристая шерсть блестела, хвостик стоял трубой, уши улавливали всё подряд. От писка мышей на дальней поляне до голосов внизу, где просыпалось наше компактное племя. Да, племя. Я привык произносить это слово без внутреннего смешка, но всё равно хотелось в конце добавить: «и председатель сельсовета».

Снизу тянуло утренним бытом: дымом, закипающим котлом, кисловатым духом ферментации и свежей шерстью. Сложный коктейль: тепло тела, древесина, жир, и ещё что-то такое… уютное. В чём нет ни капельки лицемерия. Ни единого – «я не такой». Вот я, вот моя стая, вот наши границы.

– Ладно, – вздохнул я, глядя на серебристый комочек азарта. – Но только на кролика и я иду с вами.

Люция посмотрела на меня с выражением, которое я про себя называл «взгляд на милого, но глупого человечка».

– Ты будешь мешать, – сказала волчица без обиняков. – Ты пахнешь тревогой… и саблезубом. Спугнёшь добычу за километр.

– Тогда я буду следовать на расстоянии. И постараюсь… не пахнуть. Щас… придумаем что-нибудь.

В итоге я вымазался илом из реки, смешанным с полынью и мятой. Метод, позаимствованный из фильма «Хищник». Скажем так, получилось не очень. Я вонял словно болото, переспевший сыр и зубная паста одновременно. Люция, едва сдерживая смех, кивнула: «Сойдёт. Хуже уже не будет».

Лир всё это время пребывал в диком восторге. Он метался между нами, то превращаясь в хвостатого мальчика, то обращаясь в волчонка, не в силах удержать облик.

– Спокойно, – приказала Люция, хватая щенка за загривок. Волчонок замер, но продолжал дрожать от нетерпения. – Охота, это тебе не игра, а работа. Ты должен слушать, слышать и чувствовать. И делать всё так, как я скажу. Понял?

Сын тявкнул в знак согласия. Голубые глаза горели такой серьёзностью, что мне стало одновременно смешно и тревожно. В моём прошлом мире в его возрасте дети увлечённо ломали игрушки или смотрели мультики на планшете. В Эмбрионе четырёхлетний ребёнок готовился к своему первому убийству. И это считалось нормой.

Мы направились по тропе вниз, мимо цепочки избушек. Тут случилось то, что каждый раз заставляло мою земную прошивку подвиснуть. Под дровяным навесом молодая пара… скажем так, «прихорашивалась». Волчица стояла, чуть наклонив голову, а волк медленно вылизывал ей загривок. Не эротически напоказ. Не ради зрителей. Это был утренний ритуал. Как у нас на Земле «затянуть мужу галстук» или «поцеловать в щёку перед работой». У волков таковым был язык статуса и близости. Каждый раз это цепляло часть моего разума, которая всё ещё реагировала на любые телесные ритуалы. Другая часть одновременно стыдила: «Александр Сергеевич, хватит пялиться, ты же взрослый человек».

Я поспешно отвернулся и сделал вид, что чрезвычайно заинтересован структурой коры у дерева неподалёку. Люция заметила? Конечно, заметила. Её хвост нервно качнулся.

– Не таращься, – сказала она тихо. – У пары всё хорошо.

– Я не таращусь, – соврал я.

– Таращишься, – безжалостно уточнила она. – Просто научился делать это культурно.

Вот спасибо. Я расту как личность. Лир, в отличие от меня, не испытывал ни стыда, ни замешательства. Сын поднял голову, вдохнул и радостно сообщил:

– Они смешно пахнут!

Волк услышал, повернул голову, приветственно склонился и рассмеялся.

– Пахнем, потому что живые, – сказал он. – И потому что у нас есть кого беречь.

Люция повела нас не в гущу леса, а на его опушку, где росли молодые кусты и густая трава. Идеальное место для кроличьих нор. По пути она то и дело останавливалась, заставляя Лира принюхиваться и слушать.

– Чуешь? – спрашивала волчица, указывая мордой на едва заметный след на влажной земле.

Лир тыкался носом в землю, фыркал и тявкал: «Нет!» Тогда Люция терпеливо объясняла:

– Это кролик. Прошёл на рассвете. Видишь, следы глубокие. Он был тяжёлый, сытый и двигался, не спеша. Охота на такого, не даст навыков. Ищи быструю добычу.

Я следовал за родными, ловя себя на том, что смотрю на лес совершенно другими глазами. Не как ботаник, видящий виды и семейства, а как… часть пищевой цепочки. Каждый звук, каждый запах и каждая сломанная травинка несли информацию. Этот мир не просто существовал, он общался. И язык его был языком голода, страха и выживания.

Вдруг Люция резко остановилась и подняла руку. Лир тут же замер, прижав уши. Я едва успел спрятаться за толстым стволом дерева.

– Смотри, – тихо сказала альфа сыну, указывая на поляну впереди. – Кролик.

Я пригляделся. Сначала увидел только траву и цветы. Потом разглядел… Сидит, неподвижный, лишь нос подрагивает. Серенький, ушастый, совершенно идиллическое создание. У меня ёкнуло сердце. В детстве у соседей был подобный декоративный милаш, пушистый и глупый. Мы с другом часто кормили его морковкой.

– Запомни его запах, – продолжала наставлять Люция. – Запомни, как он сидит, как дышит. Видишь, он настороже, но ещё не испуган. У него есть путь к отступлению. Нора слева, за той корягой. Значит, нужно отрезать этот путь. И сделать это тихо. Не ломиться напролом. Ты не должен просто бросаться. Ты должен стать частью леса. Стань тенью и выбери момент. Иначе останешься голодным.

Лир слушал, раскрыв пасть. Хвост юного хищника напряжённо замер.

– Сейчас покажу, – сказала Люция. – Следи.

Она исчезла. Не в переносном смысле. Буквально растворилась в лесной чаще. Одна секунда, волчица была здесь, следующая – лишь лёгкое шевеление листьев в десяти метрах левее. Я, хоть и видел такое не раз, вновь поразился. Это была не магия, а чистый, отточенный тысячелетиями эволюции навык. Люция двигалась бесшумно, используя каждый камень, каждую кочку, каждый участок тени. Через пару минут она оказалась с противоположной стороны от кролика, отрезая тому путь к норе.

Зверёк что-то почуял. Его нос задвигался быстрее. Кролик повернул голову, готовясь к бегству. Но, было поздно. Люция выскочила из укрытия коротким, точным рывком. Кролик метнулся, но всего два прыжка и волчица накрыла его. Быстро, почти милосердно. Хруст шеи. Тишина.

Люция подняла голову, держа в руках добычу. Она подошла к нам, положив кролика перед Лиром. Тот смотрел на тушку широко раскрытыми глазами.

– Вот, – сказала Люция, облизывая губы. – Теперь твоя очередь. Повтори, что я показала. Используй нос и уши, но не теряй голову.

Она повела нас дальше, искать новую цель. Теперь для Лира. Мы вышли к небольшому ручью, где на глинистых берегах было полно следов. Тут я заметил кое-что странное. На уровне груди на коре располагались царапины, складывающиеся в некий узор. Параллельные линии, пересечённые двумя дугами, и ещё одна линия ниже, чуть глубже, как подпись. Под узором находилась ветка, на которой кора была аккуратно содрана полосой. На голом древесном слое блестела тонкая плёнка смолы, от которой шёл запах. Тёплый. Сладковатый. С лёгкой горчинкой. И ещё нотка, от которой внутри невольно щёлкнуло. Это был запах, который человеческий мозг считывал как «интимный».

– Это что? – спросил я раньше Лира.

Люция посмотрела на меня так, словно я спросил, почему вода мокрая.

– Брачный след, – сказала она. – Радостный.

– Радостный? – переспросил я.

– Его оставляют, когда всё… получилось, – Люция наклонилась к ветке, вдохнула и фыркнула, почти весело. – Когда пара не просто… «вместе», а… осталась довольна.

Лир подпрыгнул на месте.

– А почему ветка пахнет?

– Потому что на ней оставили след, – Люция ткнула носом в полоску коры. – Видишь? Сняли. Смола пошла. А потом… – волчица замялась на секунду, подбирая слова для ребёнка. – Потом оставили на ней свой запах. Чтобы другие знали: здесь была радость. И чтобы самим потом помнить об этом.

Я уставился на ветку, словно ботаник, которому только что показали «дневник отношений, вписанный в физиологию дерева». Это было не просто «пометили территорию». Это было… социальное сообщение, встроенное в экосистему. Дерево становилось носителем памяти, смола – средой фиксации запаха, а кора – текстом. И всё это в лесу, где любой может пройти и прочитать «радостное» послание. На Земле за такое дали либо премию за современное искусство, либо повестку от участкового.

– То есть… лес местами – это дневник? – спросил я.

Люция кивнула.

– Да.

– И это нормально?

– Да.

Я вздохнул.

– Охренеть. На Земле подобные «дневники» прятали под матрасом. Здесь же, оставляют на деревьях. Экономия бумаги, экологично и развивает обоняние.

Лир тем временем уже вынюхивал ветку, радостно чихая.

– Пахнет щекотно!

– Не трогай, – велела Люция. – Это чужое.

Лир застыл.

– Почему чужое нельзя?

Люция наклонилась к сыну и сказала очень серьёзно:

– Потому что чужая радость не твоя игрушка. Понял?

Лир опустил уши.

– Понял.

Я поймал себя на том, что мне такой подход нравится. Не «чужое нельзя» из ханжества. А «чужое нельзя» из уважения. Простой принцип, который на Земле часто ломается, потому что мы предпочитаем считать себя центром мира.

– Смотри, пап! – Лир ткнул носом в другую сторону.

Там на камне, лежала аккуратная кучка блестящих камушков и ракушек. Рядом отпечаток лапы с явно подкрашенными подушечками какой-то охрой.

– Это тоже метка, – сказала Люция. – Но уже другой пары. Более… игривой. Они оставляют друг для друга подарки. Показывают, что думают друг о друге даже в разлуке.

– Они что, реально всё это оставляют? – спросил я.

– Да, – сказала Люция. – Если пара крепкая, она не боится. Боятся те, у кого всё шатко.

– Философия на уровне химии, – пробормотал я.

– На уровне жизни, – поправила Люция. – Ведь запах всегда решает.

Я хотел пошутить, но не стал. В этом мире действительно многое решается запахами. И не только «кто с кем». А кто кому доверяет, кто врёт, кто боится, кто голоден, кто болен, кто готов напасть. Мы прошли ещё немного, и я увидел целую галерею подобных «посланий». Лежанки, украшенные цветами. Подвешенные на ветках ленты из бересты с именами. Выцарапанные на коре сердца. «Сердца, Карл! На Эмбрионе используют такую символику?» Эта часть нашего леса напоминала гигантскую социальную сеть, где вместо постов были запахи и царапины, а лайки выражались количеством перьев в лентах.

– А это что? – спросил я, указывая на две пары следов, которые сходились под деревом.

Люция понюхала и заурчала смешком.

– Это не метка. Это… само событие. – В глазах волчицы заиграли чёртики. – Пара здесь спаривалась. Вчера, судя по запаху. Быстро и страстно. Потом самка осталась отдыхать, а самец ушёл по делам.

Я почувствовал, как краснею. После пяти лет в этом мире такие откровенности всё равно заставали меня врасплох. Люция, заметив реакцию, весело ткнула меня носом в шею.

– Не смущайся, Цветочек. Это жизнь. Они не стеснялись, и лес это помнит. И это хорошо. Значит, стая будет расти.

Мы пошли дальше, а я не мог отделаться от мысли, что для волков интим – не то, что прячут, а то, что празднуют. Следы любви были такими же естественными и значимыми, как следы охоты. Одно поддерживало жизнь, другое продолжало её. И всё это было частью единого, большого, живого организма.

Тем временем Люция нашла для Лира нового кролика. Молодого, пасущегося далеко от норы.

– Внимание, – прошептала она, отводя сына в укрытие. – Видишь? Он молодой и глупый. Но быстрый. Ты должен быть быстрее. И помни – не прыгай в лоб. Зайди сбоку, отрежь путь к укрытию.

Лир сделал шаг. Потом второй. Потом остановился. Люция тихо щёлкнула зубами – сигнал: «медленнее». Сын замер, а потом… вдруг пополз. Плавно, низко, по-волчьи. Это было так не похоже на его домашние прыжки, что внутри что-то ёкнуло. Гордость, страх, умиление – всё в одной смеси. Я шёл за ними на расстоянии, стараясь наступать мягко и… разумеется, наступил на ветку.

ХРУСЬ.

Люция даже не повернула голову. Но хвост её резко дёрнулся в обещании: «я убью тебя позже». Лир замер и оглянулся. Сын посмотрел в мою сторону так, что даже без слов было ясно: «пап, ну ты серьёзно?»

– Извините, – прошептал я. – Я… габаритный.

Это было правдой. В этом мире я до сих пор ощущал себя неуклюжим. Человек не создан для леса, который читает тебя по запаху и звуку. Человек создан для офисных коридоров и ковриков «добро пожаловать».

Лир вдруг поднял голову, уши встали.

– Кролик, – в волчьей форме «шёпот» сына был невероятно смешным. Эдакое тихое фырканье.

Люция тут же стала иной. Не «мамой» и не «женой». Охотницей. Тело волчицы собрало себя в ту пружину, которой я всегда восхищался и даже слегка побаивался. Она посмотрела на Лира.

– Носом, – подсказала она. – Не глазами.

Я смотрел и старался не вмешиваться. В голове всплыли кадры из документалки, в которой львица учит львёнка охоте, а голос за кадром объясняет, что это «важный этап социализации» в стае.

Лир кивнул, максимально сосредоточившись. Маленькое тело дрожало от напряжения. Люция отступила, давая сыну пространство. Ладонь учительницы на секунду легла на живот. Жест бессознательный, защитный. Моя волчица волновалась. Не только за сына, но и за ту, кто ещё не родилась.

Сын рванул. Но рванул, как и бо́льшая часть мужского населения во вселенной, напролом. Забыв все наставления, он помчался прямо на кролика, издав восторженный визг. Кролик, естественно, метнулся в сторону и помчался к норе. Лир, не сбавляя скорости, нёсся за ним. Это было эпично и совершенно бессмысленно. Я уже приготовился к провалу, как вдруг Лир… резко свернул. Его как будто развернуло инстинктом. Волчонок описал дугу и оказался между кроликом и спасительной норкой. Обескураженный кролик попытался рвануть в другую сторону, но потерял темп. Лир прыгнул.

Не идеальным, взрослым броском, прыжком щенка. Неуклюжим, перегруженным эмоциями. Он промахнулся, но успел вцепиться зубами в заднюю лапу. Кролик заверещал и забился. Лир, не ожидавший подобной реакции, вмиг растерялся. Волчонок держал добычу, но не знал, что делать дальше. В этот момент азарт, адреналин и инстинкты сыграли с мальчиком злую шутку.

На глазах шерсть начала стремительно втягиваться. Лапы удлинились, превращаясь в руки и ноги. Мордочка сплющилась, став лицом человека. Через пару секунд голый четырёхлетний пацан, сжимал в зубах заднюю лапу живого, отчаянно дёргающегося кролика. Картина казалась сюрреалистичной. Лир распахнул голубые глаза, полные удивления и вопроса. Он выплюнул лапу и уставился на кролика, который, воспользовавшись паузой, рванул прочь и скрылся в кустах.

Наступившую тишину разрезал смех Люции. Волчица подошла к сыну, села рядом и обняла.

– Ну что, охотник? – спросила она, вытирая слёзы. – Ушла добыча?

Лир посмотрел на свои руки, потом на кусты, куда скрылся кролик. Нижняя губа мальчика задрожала. Я уже приготовился к рёву, но вместо этого сын вдруг… рассмеялся. Хохотал, глядя на свои человеческие ладони, как будто впервые увидел их.

– Я… стал человеком! – воскликнул Лир, будто это было самым удивительным открытием на сегодня.

– В самый неподходящий момент, – заметила Люция. В голосе матери не было осуждения. – Инстинкт пересилил форму. Бывает. Зато ты держал его и почувствовал вкус добычи. Это главное. Остальному научишься.

Она потрепала мальчика по голове. Лир, всё ещё смеясь, обернулся обратно в волчонка, как будто проверяя, что ещё может. Потом снова стал мальчиком.

– Я его поймал, – заявил он гордо. – Почти.

– Почти не считается, – сказала я, подходя ближе. – Но для первого раза неплохо. Ты отрезал ему путь. Это уже круто.

Лир выдохнул. И вдруг чисто по-детски, резко сменил тему:

– А почему я голый?

Я не выдержал и тихо фыркнул.

– Потому что ты у нас уникальный. И потому что одежда не умеет обращаться вместе с тобой. Увы.

Люция сняла с пояса небольшую накидку и повязала на талию Лира. Мы посидели ещё немного, обсуждая итоги охоты, пока сын не начал зевать. На обратном пути он уже не бежал впереди, а плёлся рядом. Люция шла молча, её ладонь снова лежала на животе.

Когда мы вернулись в долину, солнце перевалило за полдень. Патруль сообщил, что всё спокойно и чужих запахов не обнаружено. Однако тревога, посеянная Хейваром, никуда не делась. Она висела в воздухе, как предгрозовое затишье.

На общем дворе было шумно. Кто-то рубил мясо, кто-то ругался из-за котла, дети носились между домами. Аскет по прозвищу Сухой Клык, облокотившись на столб, смотрел на всё это с выражением «я видел и хуже, но это тоже неплохо».

– В общий котёл? – спросила Лина, пара Торка, заметив добычу на поясе Люции.

Лир тут же нашёл повод для хвастовства.

– А я сегодня почти поймал своего!

– Ого, – волчица оскалилась в улыбке. – Да ты теперь юный охотник.

Лина подошла к мальчику и… быстро лизнула его в лоб. Коротко. Словно печать. Сын замер, потом расплылся в улыбке. Был бы у мальчика хвост, оторвался бы от радости.

– Это что? – спросил я шёпотом Люцию, стараясь звучать нормально.

– Поздравление, – сказала Люция. – Так делают в стае. Чтобы запах удачи закрепился.

– Удача теперь пахнет слюнями?

– Удача всегда пахнет телом. Не занудствуй.

Я заткнулся. Уела. Мы занесли добычу в дом. Внутри пахло хлебом, травами и тёплым деревом. Моей любимой комбинацией запахов. Потому что она означала простую вещь: мы живы. Я снял с Лира накидку, и мальчик тут же вспомнил про свою проблему.

– Пап, а… я могу остаться голым, пока мы кролика разделываем?

– Нет, – сказал я. – Ты должен одеться, пока твой отец не получил сердечный приступ оттого, что у него в доме снимают серию «Юного Декстера».

Лир задумался и выдал:

– А почему у волков нормально, когда они без одежды?

– Потому что волки не связывают тело и стыд, – ответил я. – Для них тело, это просто тело. Оно бегает, ест, дерётся и любит. И всё.

– А у людей разве не так? – не унимался Лир.

Я на секунду завис. Как объяснить четырёхлетнему, что человеческое тело стало политикой, моралью, товаром и поводом для неврозов?

– У людей всё… сложнее, – сказал я честно. – Там много правил. Зачастую глупых.

Лир кивнул с выражением «понял, но мне всё равно». Люция принесла ему простую рубаху. Он надел её кое-как, задом наперёд, но выглядел счастливым.

– Теперь, – сказала Люция, – помоги отцу разделать добычу.

Лир принёс кролика. Пришлось снова включить «ботаника», чтобы не утонуть в эмоциях. Разделка добычи – это вам не романтика. Физиология, работа, запах крови и тёплых внутренностей, которые ещё хранили тепло. То, что на Земле люди предпочитают не видеть, потому что «мясо, должно быть, на полочке супермаркета в пластиковом лоточке». Я приступил к разделке. Лир иногда морщился и задавал вопросы.

– А это для чего? – он ткнул пальцем в печень.

– Печень. Фильтр, очищающий кровь.

Я поймал себя на том, что в процессе совместной разделки добычи есть странная красота. Ребёнок учится тому, что на Земле от него спрятали бы до подросткового возраста. А то и навечно. Сын вырастает без иллюзий и без истерик. Без модного на земле «ой, мир жестокий». Мир действительно жестокий. Вопрос только в том, сумеешь ли ты жить в нём, не превращаясь в чудовище. Когда мы закончили, понесли часть мяса к костру, для племени. Правило: первая добыча – не «мне», а «нашим». Ребёнок таким образом делает шаг в стаю. Лицо мальчишки светилось.

– Все станут есть наше? – спросил он.

– Да, – сказала Люция. – И будут помнить, что мы сделали.

Вечером, когда мясо готовилось, а Лир носился между домами, гордый, как генерал после первой охоты, мы с Люцией остались на минуту вдвоём у стены дома. Волчица смотрела на сына.

– Он справился, – сказала она, без капельки пафоса.

Я кивнул. Мы постояли так немного. Два взрослых существа, которые внезапно стали ответственными за будущее мира чуть больше, чем им хотелось. Лир, в волчьей форме, подбежал к нам с довольной мордахой.

– Пап! Мама! – щенок подпрыгнул. – Я ещё хочу охоту!

– Завтра, – сказала Люция.

– Почему завтра?

– Потому что сегодня нужно поспать, – ответила она. – И стать более сильным.

После плотного ужина Лир моментально заснул, свернувшись калачиком у очага. Люция сидела рядом, расчёсывая сыну шерсть на загривке. Я наблюдал за семьёй и думал о том, насколько мир хрупок. Наш новый дом, наш быт, уроки охоты и брачные метки на деревьях. Всё это может исчезнуть, если те, кто «ищет наследников», решат прийти за своим.

– Сегодня он сделал первый шаг, – тихо сказала Люция, не поднимая головы. – Стал охотником. Пусть и пока неумелым.

– Ага, – согласился я. – Но мне всё равно жаль того кролика.

– Ты всё ещё человек, Саша. Но это хорошо. Ты напоминаешь нам, что кроме инстинктов есть ещё и… что-то другое.

– Сострадание?

– Может быть. Или просто память о предках, которая не даёт превратиться в зверей окончательно. Люция встала и потянулась. Гибкое и сильное тело выгнулось дугой.

– Я отойду, – сказала она. – Патруль ждёт на восточной тропе.

– Будь осторожна, – повторил я, как заклинание.

Люция кивнула, взяла лук, небольшой меч, и вышла. Я остался сидеть с Лиром, глядя на огонь в очаге и слушая, как по крыше начинают стучать первые капли. Дождь смоет следы на тропах, но не смоет того, что уже посеяно в наших жизнях.

Я посмотрел в угол, где торчал странный, геометрический росток. За эти дни он не вырос, но листья стали ещё более симметричными, а стебель твёрдым. Меня нервировало не то, что он странный. В Эмбрионе странное – это норма. К нам тут и бабочки с крыльями из стекла залетали. Меня волновало другое. В растении не чувствовалось каприза живого. Слишком ровно и слишком правильно. Инородное тело в мире живого, дышащего леса. Напоминанием об иной силе, которая, возможно, и привлекала к нам охотников с мёртвым запахом.

Лир вздохнул во сне и обернулся человеком. Маленькая рука сжалась в кулак. Я накрыл сына пледом и подумал: «Может быть, именно в этой способности, быть человеком и зверем одновременно, и есть наша сила?»