Читать книгу Лермонтов: между гением и демоном - Алексей Шарыпов - Страница 3

Трагедия личности Михаила Лермонтова была заложена не в салонах Петербурга и не на склонах Кавказа. Её семена проросли в атмосфере барского имения Тарханы, где маленький Мишель оказался разменной монетой в борьбе между любовью, тоской и властностью. Здесь, в мире, лишённом устойчивости и тепла, начал формироваться тот фундаментальный внутренний разлад, который современная психология назвала бы нарциссической травмой, а его биографы – «демонической» основой характера.

Воспитание ребёнка в дворянской семье начала XIX века редко было делом тонкой душевной настройки. Оно было нацелено на результат: дать наследнику статус, манеры, знания. Чувства же считались сферой частной, почти интимной, и их развитие часто пускали на самотёк или подавляли во имя дисциплины. Однако в случае Лермонтова эта общая тенденция была доведена до крайности личной драмой, превратившей обычную для его сословия модель воспитания в психологический полигон, где вызревала личность катастрофического накала [«Дворянское воспитание в России XVIII – начала XIX века»].

Но этот «полигон» был устроен в специфической исторической почве. Дворянское сословие, к которому принадлежал Лермонтов, переживало после 1812 года глубокий кризис идентичности. Либеральные мечты и европейский опыт передовой молодёжи обернулись шоком от крепостнической реальности и, после 1825 года, – травмой поражения и страха. Высокие цели и гражданский пафос декабристского поколения сменились у их младших братьев ощущением исторической ненужности, экзистенциального тупика. Воспитание всё чаще сводилось к формальному шлифованию манер при глубинном разрыве между показной лояльностью и внутренней опустошённостью. Ребёнок в такой системе всё реже воспринимался как целостная личность; он становился носителем статуса, хранителем фамильной чести, а подчас – и живым укором несбывшимся надеждам старших. На этом фоне бабушкина «всепоглощающая опека» обретала дополнительный, социально обусловленный смысл: она готовила Мишеля не просто к жизни, а к роли, которую само сословие уже плохо понимало.

Система «всепоглощающей опеки-владения», выстроенная бабушкой, не была из ряда вон выходящей, но её сочетание с тотальным лишением других точек привязанности дало уникально разрушительный эффект.

Ранняя смерть матери, Марии Михайловны, в 1817 году, когда мальчику не было и трёх лет, стала первой роковой чертой, разделившей его жизнь на «до» и «после». Он запомнил её песни, тоску и болезненную красоту – образ, позже превратившийся в идеал недостижимой, потерянной любви и женственности. Но куда более разрушительными стали последствия этой смерти для его живых отношений. Бабушка, Елизавета Алексеевна Арсеньева, страстно любившая дочь, перенесла всю силу своей нерастраченной, почти деспотической любви на внука. Одновременно в ней вспыхнула яростная, непримиримая вражда к зятю, Юрию Петровичу Лермонтову, которого она считала виновным в несчастье и бедности дочери [«Лермонтов в воспоминаниях современников»].

Разлука с отцом, навязанная бабушкой под угрозой лишить Мишеля наследства, стала второй фундаментальной травмой. Юрий Петрович, человек небогатый и не столь знатный, был оттеснён на периферию жизни сына. Их редкие встречи были окрашены чувством вины, тоски и неразрешённого конфликта. В стихотворении «Ужасная судьба отца и сына» взрослый Лермонтов даст этому чувству безжалостное выражение. Ребёнок оказался в буквальном смысле разорванным между двумя полюсами: официально принадлежа бабушке, эмоционально он тянулся к отцу, что порождало хроническое чувство нелояльности, вины и внутренней раздвоенности.

Именно в этой системе координат – всепоглощающая, но собственническая любовь бабушки и вынужденное отдаление фигуры отца – и выковывался характер будущего поэта. Воспитание, которое получил Мишель, стало классическим примером формирования нарциссической личности. Елизавета Алексеевна создала для внука мир, в котором он был одновременно кумиром и заложником.

С одной стороны, ему было предоставлено всё лучшее: блестящее домашнее образование, учителя-иностранцы, поездки на Кавказ для лечения, развитие художественных талантов. Он рос с ощущением своей исключительности, избранности, что позднее перерастёт в интеллектуальное высокомерие. С другой стороны, эта любовь была условной и манипулятивной. Внимание и обожание легко сменялись холодностью, строгостью, напоминаниями о жертвах, которые бабушка приносит ради него [Висковатый П. А. «Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество»]. Ребёнок стал центром вселенной, но вселенной, которая вращалась по капризным и неясным для него законам.

Такой эмоциональный режим «горячо-холодно» крайне разрушителен для формирующейся психики. Чтобы выжить в нём, ребёнок учится не проявлять своё подлинное «Я», которое постоянно рискует быть отвергнутым или наказанным. Вместо этого он начинает отражать ожидания взрослого, надевать маски, которые приносят похвалу и избегают гнева. Подлинная личность, не получая поддержки и зеркального отражения в любящем взгляде родителя, как бы замирает в развитии, а её место занимает ложное «Я» – конструкция, основанная на чувстве превосходства и нуждающаяся в постоянном внешнем подтверждении своей значимости [«Психология нарциссизма»].

Этот процесс хорошо описывает теория «нарциссического голода», разработанная в рамках психоанализа. Ребёнок, лишённый эмпатичного, стабильного отклика на свои подлинные эмоции, начинает воспринимать себя не как целостную личность, а как совокупность функций и реакций, призванных управлять поведением значимого взрослого [Kohut, H. «The Analysis of the Self»]. Бабушка давала Мишелю не себя, а свой восторг, свои амбиции, свою тревогу. В ответ он учился предлагать ей не свою любовь, а свои успехи, свои болезни, свои капризы – то, что гарантированно вызывало в ней сильную, управляемую реакцию. Так его внутренний мир, не сформированный в диалоге, стал пустым и одновременно перенасыщенным фантомами грандиозности. Он рос с фундаментальным убеждением, что его любят не за то, кто он есть, а за то, что он представляет: последнюю надежду рода, гениального ребёнка, объект для реализации властных амбиций. Эта подмена станет краеугольным камнем его будущих отношений: он тоже будет видеть в других не личности, а функции – «трофеи», «зрители», «поставщики» эмоций.

Внешне это проявлялось в типичном для избалованного барчука поведении, которое, однако, имело тревожные оттенки. Современники и биографы отмечали не просто капризы, а «злую волю», направленную на разрушение. А. П. Шан-Гирей, его троюродный брат, вспоминал, как Мишель назло ломал кусты в бабушкином саду, срывал лучшие цветы и бросался камнями в кур [Шан-Гирей А. П. «М. Ю. Лермонтов»]. Это была не детская шалость, а акты немой агрессии против мира, который одновременно обожествлял и порабощал его. Нездоровая агрессивность в детстве – один из ключевых пазлов в картине будущего нарушения. Она свидетельствует о фрустрации базовых потребностей в безопасности и автономии, которая позже трансформируется в сарказм, злые шутки и моральное насилие над окружающими.

Важно отметить, что сам Лермонтов позже гениально диагностировал эту раннюю травму, но увидел в ней не психологическую проблему, а метафизический, почти мифический удел.

Вспомним строки из «Монолога» (1829):

«Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете…

К чему глубокие познанья, жажда славы,

Талант и пылкая любовь свободы,

Когда мы их употребить не можем?».

Юношеское стихотворение звучит как приговор, вынесенный самому себе ещё до начала жизни. Уже здесь видна подмена причины следствием: не социальные условия губят его порывы, а его внутренне сформированная, «замороженная» личность воспринимает любой внешний мир как враждебную среду, где его дары «употребить не могут». Его будущие Демон и Печорин будут страдать от этой же экзистенциальной бесприютности, корни которой – не в несправедливости мироздания, а в детской комнате в Тарханах, где мальчик, ломая кусты, боролся с невыносимым чувством, что он одновременно и Бог этой маленькой вселенной, и её вечный пленник [Эйхенбаум Б. М. «Статьи о Лермонтове»]

Таким образом, тарханское детство не было ни адом, ни раем. Это был искусственный рай, устроенный любовью-тиранией, в котором душа ребёнка, не находя здоровой опоры, начала строить собственную крепость. Крепость высокомерия, сарказма и нарциссической самодостаточности. Из её узких бойниц было удобно презрительно смотреть на мир, но в её каменных стенах мучительно отзывалось эхо невыплаканных детских слёз по отцу и недополученной безусловной материнской ласки. Здесь, в противоречии между безграничной властью над окружением и полным бессилием перед судьбой и волей бабушки, родился главный внутренний конфликт Лермонтова – конфликт между жаждой абсолютного господства и столь же абсолютным ощущением изгнанничества и тоски. Его демоны не были приглашены извне – они были воспитаны дома.