Читать книгу Трилистник Легиона чести - Алексей Улитин - Страница 4

Из которой мы узнаем о последствиях обещания, опрометчиво данного маленькой девочке, о тайной организации, которая и не думает ни от кого скрываться, и о поиске человека.

Нужные книги были написаны для нас не зря. Они, будто маяк для кораблей в ненастную ночь, светили, светят, и будут светить, показывая нам, следопытам и первооткрывателям, верный жизненный путь своей правдой, записанной между строчек на своих страницах. Да разве я сам, когда украдкой запоем читал рыцарский роман, погружаясь мыслями в самый центр кипевшей по ходу повествования битвы, не представлял себя героем, вступившим в почти безнадежный бой с превосходящими силами подлецов и предателей? Разве я не мечтал оказаться на его месте или в одном строю с ним и также победить? И ведь эти грёзы нынешним днем для меня сбылись!

Да, такое и правда случается в реальной жизни! Это не выдумка, написанная ради красного словца. Такое бывает, то есть уже случилось… и так для меня будет и впредь!

После того, как последний из ватажников убрался с наших глаз восвояси, мы всей нашей гимназической братией дружно обнялись и по-настоящему побратались. После такой славной победы никакой речи о возобновлении схватки друг с другом не могло идти от слова «вообще». Она бы не принесла никому из нас ни чести, ни славы, а вот уронить наше достоинство в своих собственных глазах была вполне способна.

Тем более, что схватки, пусть и с иными противниками, всё равно состоялись и потому наши алчущие и жаждущие приключения души полностью насытились их результатами. Да уж, таких воспоминаний нам точно на всю летнюю вакацию хватит. А ещё мы, прежде чем распроститься друг с другом, договорились встретиться в августе не для возобновления баталии, а дабы вспомнить сегодняшнее дело.

А затем мы с Юркой продолжили свой в компании Витьки, Константина и его младшего брата. Как так у нас получилось, что мы предпочли их компанию всем прочим? Ответ был крайне прост, и в нём не было никакого урона верности идеалам нашей Второй гимназии. Просто, начиная с третьего часа дня по субботам двери Первой гимназии распахивались для всех гимназистов Санкт-Петербурга, кто желал бы приобрести в её стенах дополнительные навыки. А поскольку субботний день выпадал на первое июня, день последнего занятия был перенесен на сегодняшнее число. И у меня с Пантелеевым такое желание присутствовало.

Половину долгого учебного года, начиная с первой недели от окончания Рождественской вакации, мы с Юркой совершали по субботам увлекательнейшую прогулку, переходя преграждавшую нам путь Фонтанку по раздвижному в центре своем Семеновскому мосту. У нас с ним оказалось одинаковое увлечение – судомоделизм. Вот только корабли у нас выходили разные. Меня влекли скорость и боевые качества легендарного крейсера «Новик», чьи подвиги оказались в тени подвига крейсера «Варяг», но в который нельзя было не влюбиться сыну потомственного морского инженера.

А вот Юра оказался настолько большим романтиком, что даже поверить в подобное сложно. В наш век, когда противостояние нас, людей, со стихией было поднято на новую высоту, когда мы противопоставляем полярным льдам мощь машин и доведенную интегрированием до совершенства эллипсоидность корпуса ледоколов, когда каждая надстройка проверяется курвиметрами на чертежах с той тщательностью, чтобы максимально уменьшить силу сопротивления среды, он…

Он решил построить модель своей первой парусной яхты. Видимо, прошлогодняя Олимпиада подарила ему столь яркие впечатления, что скрытности подводной лодки и невероятной дальнозоркости строящейся авиаматки, он предпочёл вдохновение от любования белизной округлившихся от пойманного ветра парусов. Вот вам и сын родителей-актеров! Мне до него со своим неосторожным обещанием плыть и плыть…

Что это было за обещание, которое я по своей глупости дал? То случилось на праздничной Рождественской вакации, когда мы с сестрой были приглашены в числе прочих детей на ёлку, организованную Адмиралтейством. В России Рождество по праву считается праздником семейным, причём к украшению хвойного дерева официальный Синод относится с плохо скрываемым неодобрением, но флот по своему офицерскому составу состоит не только их православных людей, отчего для нас существовала такая вольность. И вот на этом торжестве, сразу же после вручения подарков от Святого Николая, который кроме покровительства всем морякам, наделён прерогативой поздравлять малых с Рождеством, я заметил, что моя сестра Ольга завертелась около совсем маленькой девочки, которой было не более трех лет от роду. Завертелась и, найдя меня взглядом, поманила к себе. Пришлось мне оставить завязавшийся было разговор со своим товарищем и поспешить сестрёнке на выручку.

Согласитесь, что когда на подобном торжестве такая кроха начинает ронять слезы от огорчения, то поневоле напрашивается мысль о том, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Обделили подарком? Исключено, явно новую куклу она крепко прижимала своими короткими ручонками к себе. А вот толкнуть её, как с умыслом так и без, высказать обидное, а то и зло посмеяться – вполне себе могли, да. Встречаются подобные особи среди нас, что греха таить. В таком случае девочку требовалось утешить, смахнуть её слезы чистым запасным носовым платком, а затем (уже мне) найти её обидчика и заставить его принести искренние извинения. Любым способом. И, если для этого от меня потребуется не только доброе увещевательное слово, но и кулаки, сомнений в гамлетовском выборе «бить или не бить» в голове и возникнуть не должно было. Надо было бы хорошенько вразумить хама…

Как оказалось, малая Маринка (с детской непосредственностью упорно именовавшая себя «Малинкой») ко всему прочему загадала желание, чтобы её дедушке вернули его старый потонувший корабль, а когда этого не произошло на торжестве, закономерно расстроилась. Узнав о таком её «несчастье» я и совершил крайне глупый поступок, поклявшись ей в том, что построю для неё точно такой же, только маленький, чтобы она сама могла подарить его любимому дедушке.

– Ну много ли такой крохе надобно? – резонно рассудил в тот вечер я. – Выстругать ножом щепочку, на неё наклеить ещё одну, меньшего размера, а вот на эту вторую прикрепить сверху трубу да две мачты. День, максимум два работы руками, и Малина Болисовна Стлахова будет весела и счастлива. А её дедушка меня прекрасно поймёт и великодушно простит…

Правда уже через пять минут я готов был откусить себе язык, провалиться сквозь пол в подвал и обругать себя вполне по-боцмански. Права народная мудрость о том, что слово – не воробей, и, если ненароком вылетит – держись! Дедушкой Марины Страховой оказался не кто-нибудь, а сам (САМ!) Николай Оттович фон Эссен, герой Русско-японской войны, легендарный командир крейсера «Новик» и броненосца «Севастополь», ныне – главнокомандующий всем Балтийским флотом…

И такому человеку, настоящей живой легенде, я, сын морского инженера, буду вручать тяп-ляп щепочку, нагло утверждая, что это его крейсер «Новик»? Не один и даже не два волоса я выдрал из своей головы после того вечера и при первой же возможности ринулся постигать искусство моделирования в Первой гимназии дополнительно к обучению во Второй, благо оно для меня, как питерского гимназиста, было абсолютно безвозмездным. Даже не смотря на почти официальную вражду между гимназистами.

Моя модель вышла на удивление красивой. И, самое важное, аутентичной. Все пропорции, от номинальных размеров корпуса до диаметра труб были выдержаны мною в строгом соответствии с тем, что мои учителя называют масштабом, а сам корабль был с точностью до линии покрашен красками в самые настоящие боевые цвета российского флота. Суриком всё, что ниже красной ватерлинии, и серо-оливковым всё, что было выше, вплоть до клотиков мачт. Бережно, будто она была изготовлена из хрупкого хрусталя, я поместил свою модель в фанерную коробку и аккуратно накрыл сверху ещё одним листом фанеры. Для пущей надежности. Теперь моё обещание оказалось исполненным, оставалось только передать посылку адресату.

Вернее, нет! У меня оставалось ещё одно дело в стенах этой гимназии, намеченное на сегодня. Дело столь же правильное, сколько и тайное. Даже Юрка и тот ничего не должен был знать о нём, ибо он ещё не прошел надлежащего посвящения.

Улучив момент, благо в запасе у меня были ещё по меньшей мере полчаса, я покинул мастерскую и на цыпочках поднялся по лестнице. Если пройти по коридору до самого его конца, то этажом выше, следующим после кабинета истории располагался «Кабинет древних языков номер 2». Во всяком случае, именно об этом извещала любого интересующегося прикрепленная к двери табличка. И была бы это дверь как дверь, если бы на ней чуть ниже стандартной дощечки с надписью, не было выведено мелом, причем явно гимназическим подчерком зловеще звучащее на «вечно живом медицинском» языке: Desine sperare qui hic intras18.

А для совсем непонятливых, хотя таковые никак не могли оказаться в числе гимназистов, ещё ниже этих двух строчек и тоже мелом был намалёван самый настоящий человеческий череп с парой перекрестившихся костей под подбородком в окружении трех латинских букв «D» с севера, востока и запада. Вся эта жизнеутверждающая идиллия была бы неполной, если не упомянуть тот факт, что «D», из которых одна, средняя, чуть возвышалась над двумя смежными с ней ровно наполовину от своей высоты, были также выведены, пусть и по трафарету, но самими гимназистами и регулярно ими же обновлялись.

Увидев такое, я едва не потерял дар речи. Мне было страшно себе даже представить тот внушительный список кар, который бы обрушился на голову озорника в стенах нашей гимназии, дерзни он так по-варварски поступить с казённым имуществом, а уж за двусмысленность намалеванного ему прилетело бы отдельно. Впрочем, и в стенах Первой гимназии наказание последовало бы в обязательном порядке за дверь любого другого кабинета, кроме этой. Это была уступка со стороны нынешнего директора гимназии Евгения Ветника своим подопечным в знак уважения и признания заслуг бывшего преподавателя латинского языка, благодаря которому добрые слова о гимназии перешагнули не только сухопутные границы империи, но и перемахнули, благодаря почте, через знаменитый пролив Ла-Манш достигнув Великобритании. На ближайшие два года он отдал этот кабинет самой лучшей части гимназического сообщества. Уняв сильный стук своего сердца, я постучался в дверь сначала двумя, а затем тремя стуками.

Дверь на условный стук открылась быстро. Не сама собой, как в сборнике арабских сказок Шахерезады, не посредством тайного слова, а изнутри, причём обыкновенной человеческой рукой. И открывшим её передо мной человеком стал никто иной, как мой новый знакомый, Константин. Увидев именно меня, Костик приветливо улыбнулся, в каждом его глазе сверкнул веселый огонёк, но сам он, подчиняясь субординации, сделал очень суровое лицо и строго спросил меня:

– Tu quis es?

– A legionnaire Honoris! – легко ответил я на благородной латыни.

– Quid est homo, viator? – был задан мне второй вопрос.

– Dat… – начал перечислять я, чертя перед собой в воздухе указательным пальцем правой руки символ трилистника клевера. – Dat. Dicat. Dedicat19.

– Входи, брат! – с благодушной улыбкой молвил Константин, пропустив меня внутрь кабинета и уже за закрытой дверью крепко пожав мою руку. – Входи, новичок! Мы тебе только рады!

– Не новичок, – улыбнулся я в ответ. – Просто хотел узнать, нельзя ли с вами этим летом? Мой отец, если что, свое согласие выдал и сказал, что я должен принимать подобные решения самостоятельно.

– Ты сейчас говоришь за одного себя? – осведомился повернувшийся ко мне Витька, мгновением ранее корпевший над рисунком, который он старательно выводил мелом на доске.

– Не только, – улыбнулся я. – Со мной ожидается пятеро товарищей по гимназии и братству. А ещё трое – кандидатами числятся пока, но тоже не просто хотят, а жаждут быть с нами и в первый раз громким голосом сказать заветную фразу: «Be prepared!20»

– А что же вы их ещё сами не насытили? – удивился моим словам Константин.

– Так мастера у нас нет, – развёл руками я. – Мы сейчас сами по себе. А ведь так быть не должно. Легион силён сплоченностью своих когорт. Только так и никак иначе. Потому я и пришёл к вам.

– Э-эх, – сочувственно протянул Иванов. – Как же мы понимаем тебя, брат! Мы и сами ныне считай что сиротствуем. Как уехал от нас в позапрошлом году наш Василий Григорьевич служить в будущий Царьград, так и у нас стал местами песок сыпаться…

– Но, как видишь, – добавил позитива к этим словам своего товарища Константин. – Нам и сохранить удалось немало! Евгений Иванович пусть сам не мастер, но нас и наши начинания поддерживает. Мы уже списались с Царским Селом, нам ответили и великодушно обещали помочь в решении вопроса с лагерями.

– Олег Иванович? – я едва сдержал себя, чтобы не ахнуть от восхищения. – Сам?

– Ну а кто же ещё? – добродушно смеясь, подтвердил мою гипотезу Костик. – Или ты знаешь кого другого в тех краях, кто мог бы ответить нам?

– Нет, не ведаю о таком, – покачал головой я, всё ещё не веря своим ушам. – Но ведь это же.. это…

Как у листка клевера имелись три лепестка, как у геральдической лилии, что венчала сигнум одного из римских легионов, имелись три ответвления, как у нашего современного Легиона юных разведчиков (который мы самоназвали Легионом Чести) существовали три идеала верности: ближним, стране и Богу21, так жили и здравствовали те три Наставника-идеалиста с большой буквы «Н», без которых не было бы нас, легионеров, как общности. Для Санкт-Петербурга до недавнего времени таким человеком был преподаватель латыни в Первой гимназии Василий Григорьевич Янчевецкий, для Москвы – Иннокентий Жуков, а вот для Царского Села – поручик 1-го лейб-гвардии батальона Олег Иванович Пантюхов. Это он был самым первым среди нас. Он не только переписывался с ведущими зарубежными организаторами, но и лично (ЛИЧНО!) общался с самим Байден-Пауэллом…

Я от восхищения даже закрыл глаза, чтобы их блеском не выдать своей зависти к своим новым товарищам и братьям. И Константин по достоинству оценил мой поступок.

– Ты не переживай, Антон! Пятью товарищами больше нас будет! Ты вот что, оставь свой адрес и телефон, если он у тебя в доме установлен. Как только мы сами узнаем, что и как, мы тебя немедленно оповестим. У нас для этого на крайний случай и свой экспресс имеется, правда с приставкой не пони-, а вело-.

– Это что, шутка? – удивился я, ещё раз ахнув от восхищения.

Пони-экспресс, о котором мне приходилось только читать, был весьма эффективным, хотя и рисковым средством доставки почтовых сообщений из города в город на Диком Западе. Для этого за определенную плату и толику острых ощущений нанимался молодой ковбой-ганфайтер со своей лошадью. Часы лихой скачки по прерии с мешком у седла, полным писем, риск нарваться на бандитскую пулю или индейскую стрелу, с лихвой компенсировалась азартом от перестрелки и серебряными долларами за успешный рейс. И, если и у нас среди гимназистов завелось подобное, то это… ого, как здорово!

– Ну, живого пони нам содержать пока не под силу, – усмехнулся Виктор. – Да и по нынешним временам это глупо. Велосипед дешевле, а появление пони на улице вызовет только смех у прохожих, да и мы – не циркачи из шапито.

– Солидно, – заметил я. – Богато живёте.

– Куда там, – отмахнулся Константин. – Даже в нашем отряде платки не у всех имеются, а про полное обмундирование вообще молчу. А ведь у нас отцы очень уважаемые и очень состоятельные люди. Но ты не думай! Мы рады любому брату-разведчику, а уж такому проверенному как ты – вдвойне. Кстати, помочь не желаешь?

– Помочь? Вам? С радостью! А чем?

– Я же говорил, – радостно возвестил неугомонный Витька. – Говорил, что на него можно положиться! Правда, я не знал, что Антоний уже… нам товарищ. Хотел, чтобы все на него посмотрели и приняли решение.

Ничего себе новости! Оказывается, тот поединок, который был запланирован на сегодня, должен был стать… своеобразной проверкой моей смелости? Дела…

– Работать будем. Давай, садись в наш круг, в ногах правды нет. – улыбнулся мне Костик и тут же оборотился к Иванову. – Вить, у тебя хоть что-то уже готово? Показывай.

Витя, провел рукой под столом, достал два угольника, установил их на длинном учительском столе, а затем, вновь проведя руками, достал столь же длинную тонкую доску. И на этой доске хорошим резаком были сначала выдолблены, а затем покрашены черной типографской краской буквы, выстроенные в три слова. «Редакцiя журнала Ученiкъ». Неужели я совершенно случайно умудрился попасть в святая святых? Мне же мои собственные товарищи по Второй гимназии не поверят, если я им об этом расскажу…

Слухами земля полнилась от начала веков, ещё до появления письменности. Никто из нас, читавших или слушавших тех, кто читал данный еженедельный журнал, выпускаемый из стен Первой гимназии, не знал ни где его делают, ни как. Я же (о, счастливчик!) теперь сам оказался в числе тех, кто будет создавать очередной его номер.

Скажите, где можно найти такой из журналов, выпускаемых самими гимназистами, который мое бы похвастать сразу двумя ремарками на титульном листе о том, что он рекомендован для учебных заведений торгово-промышленного ведомства и допущен Святейшим Синодом для библиотек духовных училищ? «Ученикъ» был единственным исключением. В том, что он является гимназическим, не могло быть никаких сомнений. В каком ещё журнале на титульном листе увидишь на фоне Медного всадника и Исаакиевского собора парту с чернильницей, тетрадкой, из которой выглядывает линейка, глобусом и альбомом для рисования? Ответ очевиден.

Как завороженный я смотрел на двух морских коньков с широко раскрытыми ртами, которые, благодаря присоединению ко второму из пары длинного хвоста русалки, представляли собой заглавную букву «У» в духе древних русских летописей. И только настойчивый голос Иванова вернул мой разум в реальный мир.

– Вот, смотри, Антоний, – кивнул мне Витёк на доску, что висела за его спиной. – Мы уже сейчас планируем тот номер, что встретит новый поток гимназистов-первоклассников, да и вообще всех новичков в августе. На разворот пойдут наши летние впечатления от лагеря. В колонку справа – приветствие от Иннокентия Жукова, по центру – от Олега Ивановича, а слева нам очень хотелось бы разместить призыв присоединяться к нам. Даже наметки есть, но хочется озаглавить таким лозунгом, чтобы… ух, за саму душу брало! Да и рисунок желателен, пусть и от руки, но в тему же. Вот уже второй день головы свои ломаем. Просто «Будь готов»? Но так наверняка будет озаглавлено приветствие от Пантюхова.

– «Стань таким, как мы» тоже не подходит, – продолжил за него Константин. – А то получится как в нашем комедийном спектакле про лентяя-первогодку Вовку: «На уроках учат-учат, ещё и на вакациях не понятно с чем на меня навалились».

– «Влейся в наши ряды!» тоже не предлагай, уже проходили и единодушно отвергли, – подал свой голос сидевший справа от Константина гимназист. – Будто принуждение какое, когда всех гребут под одну гребёнку. От того и лозунг должен быть интересным, уже в самом себе тайну какую-то для читающего содержать. Предложи что своё, а то у нас может быть глаза замыленные уже, а решение, вот оно, прямо на поверхности лежит. Просто посмотри на него свежим взглядом, подбери и используй. Его надо только найти…

Я погрузился вслед за всеми остальными в раздумья. Предложенное дело оказалось для меня новым и затруднительным, хотя сочинения я всегда писал на «отлично». Это в сочинении я запросто придумал бы нечто, вроде такого заглавия: «Мои собственные мысли о будущем развитии науки техники в ближайшие десять лет с объяснением оных». Но для газетной статьи, и это я знал точно, такое длинное заглавие было неприемлемо. Так нам весьма доходчиво объяснили на уроках словесности, когда мы проходили на уроках разные «штили» письменной речи.

– Вот что тут можно придумать, что? – вопрошал я у самого себя, перебирая в уме самые невероятные варианты, которые тут же находил нелепыми. – Отвлечься, надо отвлечься! Как я отвлекся сегодня на свои собственные вирши и решил-таки задачу. Так, главной в статье должна быть не форма, и даже не её содержание. Главное – заинтересованная реакция будущих читателей, для которых она должна быть написана.

Эта мысль мне пришлась по нраву. В ней явно что-то было такое, что могло бы помочь. Ну-ка, ну-ка, разовьем её. Зачем статья будет написана? Затем, чтобы ещё больше ребят, не знающих чем заняться в свое свободное время, не растратили бы его на различные глупости, а ведь они нам так нужны в наших рядах.

Секундочку! Раз они нам так нужны, значит, мы их должны найти, а раз пока их нет, то мы их ищем, причем ищем уже сейчас. Хорошая мысль! А кого мы ищем? Гимназистов, ребят… ой!

От озарения я даже со скамьи подскочил и даже несколько раз встряхнул головой, будто прогоняя морок. Но он не пропадал. Вот же оно! Красиво, таинственно, элегантно…

– Что? – спросил меня Константин, крепко схватив за мою руку. – Ты нашёл? Нашёл? Говори же, не томи нас!

– Hominem quaero, – ответил я крылатым латинизмом, которым, видимо, заразился от Бакрылова. – Человека ищем.

Константин сначала внимательно посмотрел на меня, потом обвел взглядом всех окружающих, а затем радостно крикнул, тоже крылато, но уже по-гречески::

– Эврика!

Всеобщее молчание-пыхтение сразу переросло в настоящий гул, будто бы вокруг нас бушевала самая настоящая нешуточная буря.

– То, что надо!

– Так просто… Молодец, Антоний!

– Эй-ей-ей, только, чур, не Диоген, – затряс пальцем у своего лица Витёк, вмиг сообразивший, куда дует ветер. – Диогена я не потяну.

– Тогда нашего брата-разведчика малюй! – предложил Константин. – Ну его, этого Диогена. Позёр он был, хоть иные мысли и были весьма дельными. Да и кому будет старик на газетной странице интересен?

– И что же ты предложишь? – спросил я.

– Мальчишка нужен! Вот и пусть его хоть с себя самого изобразит. Только, чур, по всей форме одетого и с платком. Но фонарь в своих руках он по любому держать должен, – решил внести поправку Костик. – Справишься, Вить?

Виктор задумчиво оперся подбородком на свой кулак, поводил взглядом то вправо, то влево, а затем утвердительно кивнул в знак согласия с предложением, но сказал, внеся существенную поправку:

– Набросок начну рисовать прямо сейчас. Кость, шляпа вроде как при тебе имеется, а фонарь в кладовке на полке найдется. Кто-нибудь, сбегайте за ним. Одна нога здесь, другая там. Только вот обойдемся без автопортрета. Пусть вон Антоний повернет свою голову вправо. Во-от так. Зарисовку я буду делать именно с него…

О, фотоаппарат! Это изобретение воистину вошло в копилку чудес современной науки! Какая экономия времени и человеческих нервов! Садишься ты перед объективом, выжидаешь минуты три, замираешь при команде фотографа: «Внимание, сейчас вылетит птичка», постараешься не мигнуть при вспышке смеси магния с бертолетовой солью, и после подобных манипуляций ты становишься абсолютно свободным, словно вольный ветер в чистом поле. А вот когда с тебя пытаются сделать даже не портрет, а обыкновенную карандашную зарисовку, ты очень скоро помянешь недобрым словом всё, всех и вся, включая собственный язык.

Даже когда мы, гимназисты, сидели на самом нудном и скучном уроке, то мы всё равно оставались подвижными в подвижной среде. Мы писали, изредка терлись ногой об ногу, иной раз (чур, не выдавать!) втихую пихались, перешептывались, короче, оставались в некотором движении. Тут же…

Первые пять минут были убиты только на то, чтобы выбрать место, на котором я должен был стоять, и те углы под которыми должны были быть повернуты мои голова и рука, державшая фонарь. Целых раз семь переигрывали, то Иванову не нравилось одно, то другое. Причём выяснялось это далеко не сразу, что добавляло ситуации излишней нервозности. Ей-же-ей, камерность фотостудии, где всё это было рассчитано заранее с математической точностью, являлась верхом совершенства.

Вот попробовали бы вы сами держать на весу несколько минут фонарь так, чтобы ни один мускул на вашей руке не дрогнул. А он, как назло, был тяжелый, зараза, так и норовил утянуть мою руку вниз. И я снова и снова слышал раздосадованный вопль Витька:

– Да он опять его роняет! Нет, я так больше не могу. Обеспечьте мне статику! О-о-о, он ещё и морщится, будто ему нечто вонючее под нос сунули! Потерпеть ещё десять минут не судьба?

– Сам попробуй, – буркнул я в ответ, не злобно, а от натуги, просто фонарь был и правда тяжёл. – И я на тебя самого посмотрю…

– Даже думать про это не буду! – огрызался Иванов, работая карандашом. – Мне, между прочим, тоже тяжело. Ты думаешь, что рисуют только пальцы, держащие карандаш?

– А то как же! – в том же дерзком духе продолжал перебрёх я, больше для того, чтобы подзадорить самого себя, нежели задеть своего невольного временного мучителя. – Ты вон сидишь тут передо мной, мечтаешь, проведешь черточку, хмыкнешь, снова в грезы уйдешь, а я стою как цапель на болоте, держу на вытянутой руке этот надоевший фонарь и даже нос свой почесать не могу, хотя и охота, спасу нет.

– Эх ты, натурщик от слова «тур», упёртый и глуповатый, – недовольно фыркнул Витёк.

– А кто Диогена не потянул? Я во всяком случае себя художником не объявлял…

– Я тоже не утверждал, что являюсь Валентином Серовым, – примирительно продолжил диалог Витёк, тем самым признавая, что он перегнул палку. – Просто мне тоже сейчас стало обидно. И пусть рисует одна рука, но на самом деле пишет всё тело, так что я тоже устаю.

– Сам знаю, – согласился я. – Давай, рисуй дальше, пять минут полной неподвижности я тебе гарантирую. И-и, раз!

А ведь получилось! Без дураков, у нас это получилось. Я думал, что выйдет хуже, а оказалось очень даже ничего, что было признано всеми присутствующими. У Иванова задатки портретиста однозначно есть. Когда я ему об этом сказал, у него даже румянцем щеки покрылись, настолько он остался доволен как моей похвалой, так и вышедшим из-под его карандаша результатом.