Читать книгу Трилистник Легиона чести - Алексей Улитин - Страница 5

В которой появляется нечистый, делается нелегкий выбор между мечтой и дружбой и развязывается один из узлов, завязанных ещё до начала повествования.

С гимназистами из Первой гимназии я расстался, как с отличными друзьями и даже обменялся адресами с каждым из них. Витёк обещал перерисовать набросок, сделать с него самую точную копию и выслать мне в качестве извинения за невольно причинённые неудобства, которых с моей точки зрения попросту не существовало от слова совсем. На тот момент не существовало.

Уже потом, когда я уже простился со всеми присутствовавшими в комнате товарищами, они появились, но это уже было для меня не важно. Вернее, не они, а оно. И виноват был в этом по большей части один только я. С моей стороны это было очень глупо – лелеять надежду на то, что я смог бы обернуться со всеми своими запланированными делами за остававшиеся полчаса. А все полтора не хотите ли?

Разумеется, что Юрка ждать меня так долго не стал, хотя по заверениям гардеробщика, Пантелеев целых полчаса мелькал перед его взором и раз шесть дотошно и настойчиво спрашивал, не видел ли тот, куда подевался Антоний, тот самый парень, который пришёл вместе с ним. А я, (вот дурак-то!) его даже не предупредил. Хорош друг, называется…

Укорив себя за подобную нетактичность, я, выбежав из здания Первой гимназии, припустил не к своему дому, а прежде всего к дому Пантелеевых. Чтобы повинится перед ним за эту мою глупую оплошность и предложить то, что я не решался предлагать ему раньше. Вступить в ряды нашего Легиона. Стать, как и я, юным разведчиком, ведь он того точно достоин… Именно поэтому я снова устремил свой бег к приснопамятному Семеновскому мосту.

Где-то на половине пути я остановился, поскольку задался непростым нравственным вопросом. Среди тех обещаний, которые я взял на себя, дав торжественную клятву при вступлении в ряды Легиона, одно из них звучало так: «Буду делать всё от меня зависящее, чтобы помогать ближним22». Понималась она просто и недвусмысленно. Считать потерянным для себя тот злосчастный день, который был прожит без совершения хотя бы доброго поступка. Чтобы помнить об этом всегда и всюду, я, как и многие из нас, юных разведчиков, каждое утро на правом конце своего шейного платка завязывал один небольшой, но крепкий узелок.

Думаете, это так просто, совершить хотя бы один добрый поступок в течение дня? Напрасно! Существовало множество ограничений и условностей, которые следовало соблюсти, дабы кажущийся правильным поступок оставался таковым по его духу.

Взять, к примеру, подсказку соседу на уроке. С виду, вроде как да, помог вполне по-товарищески, только вот по духу сделано худое. «Подсказка – догадка – лживка – обманка – лукавка – немогузнайка!» Такую цепочку деградации офицера-дворянина более чем полтора века назад вывел ещё сам Александр Васильевич Суворов. Потому, такой подсказ не мог сулить ничего хорошего. Ни подсказчику, ни попросившему о помощи. И совсем иное дело помочь ему же после занятий.

И, тем не менее, мы, легионеры Второй гимназии, почти всегда улучали случай, чтобы проявить себя. Не важно, помогали ли мы разгрузить воз дров, привезенных в гимназию, провожали до дома испугавшегося бродячих собак ребёнка или помогали нести свою поклажу бабушкам, неторопливо семенящим с рынка. Что-нибудь да находилось для нас. Правда по первости из этого выходил иной раз и смех, и грех.

Напуганные газетными статьями, так ярко описывавшими разнообразные страсти-мордасти, которыми изобиловала повседневная жизнь славного града Санкт-Петербурга, бабуси порой принимали нас за молодчиков, покушавшихся на их жизни, нехитрый скарб, а то и саму честь. Оттого они голосили так, будто мы их и правда резали ножами. Но уже через пару месяцев многие из них знали, что к мальчугану, на левом рукаве которого вышит наконечник стрелы, нацеленный строго вверх, исходящий от ленточки с девизом «Будь готовъ!», можно смело обращаться за помощью. Что он точно не откажет и с радостью исполнит порученное. Концы этой ленточки, между прочим, были целенаправленно загнуты кверху не по прихоти, а символизируя концы губ улыбающегося разведчика, а сама стрела была подобием стрелки компаса, указывающая на истинный норд.

Так вот, я стоял и раздумывал над тем, что уже было совершено мною сегодня. Разумеется, драка, в которой я принял активнейшее участие, за неё сойти не могла. Не потому, что драться нельзя! Напротив, за правое дело драться не просто можно – необходимо, а трусу в легионерах делать нечего и он, буде выявлен, должен быть немедленно исторгнут из наших рядов с позором. Просто это было другое…

А вот вопрос с помощью братьям из Первой гимназии был интересен, хотя тоже спорен ввиду своей неоднозначности. С одной стороны, я помощь вроде как оказал, причём повинуясь случайному порыву, тут всё было правильно. А с другой стороны, если учесть, чей (мой, конечно же!) рисованный портрет украсит разворот гимназического журнала, выходило так, что «за спасибо», как предписано правилами, у меня помочь не получилось. К тому же я мог невольно своим исчезновением обидеть Юрку. Потому, взвесив на весах своей совести все за и против, решил, что доброе дело у меня ещё обязательно случится, пусть и не такое, о котором мечтаю, но совершенное даже в малости всё равно останется добрым.

Вам, наверное, это показалось бы изрядной наглостью, но я вот уже почти год, пусть редко и украдкой, мечтал о… медали. Не олимпийской и даже не военной. Гражданской медали на чёрно-красно-черной Владимирской ленте, даже не золотой, а серебряной, на аверсе которой изображён профиль Государя-императора, а на реверсе лавровый венок и гордая надпись «За спасанiе погибавшихъ23». Той самой, что вручается исключительно «за подвиги человеколюбия, с опасностью собственной жизни совершённые…».

Посмели бы вы сказать, что это для меня невозможно! Возможно, да еще как! Ведь я, как и почти все гимназисты города прекрасно знал, благодаря газетам и свидетельствам очевидцев, историю жизни дворникова сына Андрея Станкова, двенадцати лет от роду и его несомненного подвига.

Он на Рождественской неделе взамен занедужившего отца взялся лопатой снег в самый снегопад на Ивановской улице сгребать, дабы копейка трудовая из семьи не ушла. Всё утро и весь день грёб, устал сильно, в дворницкую зашел чай похлебать и самому согреться, а поздним вечером на втором этаже одного из домов, что стоял напротив, пожар открылся. Да ещё в той квартире, где малое дитё было. Родители на приёме находились, гувернантка лясы и не только их с ухажером своим точила во флигеле, а квартира тем временем запылала. Так тамбовчанин Андрей ещё до приезда пожарной команды бросил свою лопату, вылил на себя воду из самовара в своей дворницкой, перекрестился и в огонь, не помня себя, кинулся.

И ведь спас, спас мальца, только щеку себе обжёг, да шапку на голове до прорехи спалил. Так ему каждый гимназист из Первой гимназии по единодушному решению пять копеек выделил, родители спасенного за свой кошт в больницу устроили и обещали, что следующего сына в честь него назовут, а к Пасхе так и вовсе ему награждение медалью подоспело. И это при том, что он на полтора года младше меня по возрасту и на пять по учебе, ибо он только два класса в церковно-приходской школе при храме Иоанна Предтечи проучился.

А я, да и любой из нас, гимназистов, что, хуже? Неужели бы подкачали в подобной оказии? Ни за что на свете! Иначе и быть не может!

Я улыбнулся нахлынувшему на меня воспоминанию и заспешил к мосту, ныне потерявшему всё своё былое величие. Когда-то над ним, в центральной его части, возвышались четыре башенки, в которых располагались механизмы подъёма его деревянной разводной средней для прохода барж с различными грузами. Теперь же, после его перестройки и замене материала центрального пролета с дерева на металл надобность в его разведении, также как и в самих башнях отпала. Их попросту убрали ещё за полвека до моего рождения24. По идее, цель была вроде благой – увеличить интенсивность движения по нему, но с потерей значимости Горохового проспекта потерялась значимость и самого моста, по которому иной раз можно было пройтись, не встретив ни одного экипажа или пешехода, как сей…

М-да! Бросив свой взгляд на мост, я осознал, что мне сегодня так не повезет. На мосту, на самой его середине, виднелась одинокая и вроде как человеческая фигура, рядом с которой валялось нечто непонятное, напоминавшее мешок или нечто подобное ему. От увиденного меня невольно бросило в дрожь.

Почему? Да мне сразу, ни к месту и ни ко времени вспомнилась одна из невероятных и от того весьма зловещая на данный момент страшилка. Одна из тех, которыми в ночную пору в общей спальне старшаки любили пугать нас, младшеклассников. Суть её заключалась в том, что строитель этого моста, чтобы достичь успеха, продал душу нечистому, да ещё пообещал ему одного путника в год из тех, кто дерзнул бы вступить на этот мост в одиночестве. И что выбранную жертву рогатый поджидает как раз на середине переправы меж двумя берегов с приготовленным для неё мешком. Естественно для того, чтобы утащить обреченного живым прямиком в адское пекло. И что своё черное предпочтение нечистый отдает не лихоимцу-купчине, не завсегдатаю или служителю Фонарного переулка25, поскольку они и так его законная добыча. Как вы уже догадались, нам, гимназистам, которым просто не повезло оказаться в ТОМ самом месте в ТО самое время. Почти каждое бесследное исчезновение учащегося в нашей среде относилось на счёт подобной встречи.

Сказки сказками, но мы, гимназисты, обычно ходили по нему либо группой, либо, если другого выхода не было, в одиночку, но предварительно убедившись в том, что мост перед нами пуст.

А фигура, как назло, с каждым моим шагом становилась всё зловеще и зловеще выглядевшей. Пара шагов и вот уже можно было прикинуть (а нас разведчиков-легионеров этому ой как сильно учили), что стоявший на мосту субъект, кем бы он не был, явно выше меня ростом. Сделав ещё несколько шагов, я смог отчетливо разобрать, что подбородок одиночки длинный и острый, что нос его вроде как крючковат, на лоб посредине лез клинышек светло-русых волос, а кожа на лице была мертвенно-белой. Для полной аутентичности образу лукавого не хватало только пары торчащих справа и слева от волос козлиных рогов.

Скорее всего, в любой другой день я бы трижды подумал над тем, стоит ли мне идти напролом, но сегодня эйфория от успешного окончания очередного учебного года и от нашей, гимназистов, победы на плацу была настолько сильна, что я пообломал бы рога любому, кто дерзнул бы встать на моем пути, будь он хоть трижды Мефистофелем. К тому же, я успел различить в фигуре показавшиеся мне знакомыми черты.

И это не шутка! Я определенно их уже видел, но где? Когда? У кого? Пришлось напрячь свою память.

Знакомый отца? Исключено, слишком молодо выглядел этот стоящий на мосту человек. Может быть знакомый, но уже мой, к примеру, по прошлогоднему летнему палаточному лагерю? И опять не то, хотя уже теплее. Гимназия?

Скорее всего, тоже нет. Или всё же да? И, если да, кто же это мог бы быть? Это точно не Пантелеев. И даже не Юргенс. Трындл? Это действительно ты?

Александер. Ну, конечно же! Фух, напугал, шут богемский! То был мой одноклассник, имевший столь примечательно нерусскую, но при этом явно европейскую внешность, что это различие между нами всем бросалось в глаза. Вот только ни разу за всё время нашего совместного обучения я не видел у него такого смертельно бледного лица. Напротив, на нём всегда наличествовал и даже преобладал румянец, из-за привычки к которому я даже сразу и не сообразил, что передо мной в данный момент находился именно мой товарищ по отделению.

Но не успел я вздохнуть от облегчения, как Александер начал пугать меня снова, будто ему было мало для этого одной бледности своего лица.

– А это тебе ещё зачем? – ахнул от неожиданности я, увидев, как мой товарищ по классу достал из валявшегося около его ног мешка крупный камень, обвязанный одним концом веревки и начал просовывать свою голову в петлю, которая венчала второй её конец. – Ой, дурак-то! Ну, глупец! Стой, Александер, стой! Остановись, кому говорю!

Что должно произойти прямо сейчас, я сообразил быстро, равно как и осознал ту очевидную причину, по которой это вот-вот должно было случится. Помимо понятной ещё со времен античности причины в несчастной любви, (будь оно так, мы бы давно догадались об этом, даже не зная имени предмета воздыханий нашего товарища), бытовала ещё одна, не менее простая и страшная одновременно.

Только за последние пять месяцев этого года и только наши, Санкт-Петербургские газеты всех направлений, от ультралиберальных до крайне консервативных минимум шесть раз устраивали публичные пляски на костях покончивших с собой от неладах в учёбе гимназистов и гимназисток, ничего не стыдясь и не стесняясь в выражениях и в своих оценках случившегося. Иные газетчики, подобно мерзким вшам, копались в грязном белье прошлого погибших, выискивая всевозможные доводы в пользу новомодных увлечений погибших спиритизмом и крайним нигилизмом. Другие так вообще били на жалость и призывали в своих статьях отменить оценки в гимназиях во имя человеколюбия и сострадания к несчастным жертвам обучения. При этом не забывая пророчествовать, подражая выжившей из ума гомеровской Кассандре, суля нам всё новые и новые человеческие жертвы, которые наше современное общество обязательно принесет на алтарь образования26. Исключительно, что следовало из фабул статей как бульварных так и вполне себе респектабельных борзописцев, за косность мышления взрослых, не считающихся с утонченными чувствами новоявленных «мучеников науки».

До сих пор я не особо верил в существование потусторонних сущностей, но клянусь, едва я сделал первый шаг к Александеру, как прямо в моё левое ухо кто-то сначала свистнул, а затем гнусаво зашептал:

– Куда же спешишь-то, ты, дурень гимназический. Ты ему сперва перелезть через перила дай и прыгнуть вниз тоже.

– Зачём? – мысленно спросил невидимку я и тут же мгновенно получил такой же мысленный ответ:

– Как зачем? Как зачем? Нырнёт он, а ты беги, гомони на всю округу да за ним следом прыгни. Толпа соберётся как раз тогда, когда ты с ним вынырнешь. Мечта-то твоя прекрасная, медалька тобою вожделенная, хоп-па, и на грудь твою молодецкую к зависти всех друзей всяко ляжет. Даже, если ты не успеешь спасти ему жизнь. Сообразил теперь, школяр? Ну и как тебе такой расклад? Устроит?

– А он? – сглотнув слюну, мысленно спросил неведомого собеседника я. – А как же мой товарищ?

– Нашёл о ком печалиться, – ушёл от прямого ответа на вопрос мой искуситель. – Этот дурачок тебе кто: брат или сват, чтобы озадачиваться ещё и его судьбой? К тому же он для тебя вообще этот, как его, инославный, вот.

– Школьный товарищ, – твёрдо ответил я. – Мой одноклассник.

– Да он уже не твой, а наш! – злорадно захохотал дурно пахнувший сероводородом шептун. – И никакая молитва, пусть даже трехминутная, ему помочь уже не в силах, напрасно он так сейчас старается, надрываясь в своей искренности… Эй, эй, ты куда? А как же медаль? Как же слава?

– Изыйди в свой ад, сгинь, козлина! – вспомнив язык сегодняшней стайки, ответил лукавому я и бросился вперёд, чтобы выручить друга, крича Александеру на ходу. – Трындл! Даже не думай! Стой! Друже, обернись! Я – здесь! Иду на помощь! Не поддавайся, продержись!

Жизнь и душа моего одноклассника представлялись слишком высокой ценой за пару газетных статей и право ношения медали. Совершенно, неоправданно несопоставимой. Подобную подлость, как сказал бы мой дед, потом не отмолить, хоть в монастыре до конца жизни живи. А уж гордиться подобным награждением не всякий, даже самый закоренелый подлец, решился бы. Вот потому…

– Александер, нет!

Но мой однокашник меня не слышал, будто бы мысленно находясь уже по ту сторону жизни и совершенно не интересуясь нашим миром. Скорее всего, именно поэтому он и не смог отреагировать на мое появление и поторопить ход событий. Я умудрился подоспеть вовремя!

Как раз тогда, когда он уже заносил свою правую ногу над ограждением, я подбежал к нему, дёрнул его за оба плеча назад, развернул к себе лицом и… от всей души залепил две хлесткие оплеухи, сначала внутренней стороной ладони правой руки, а затем и её опестинаром27.

Жестоко и аморально, скажете вы? При обычных обстоятельствах – да! Дуэли было бы после такого воздействия не избежать. Но сейчас моя видимая жестокость была сродни видимой же кровожадности врача-хирурга, экстренно оперирующего скальпелем своего пациента.

Как юный разведчик, я, помимо того, что прекрасно умел плавать сам и мог утопающих спасать, прекрасно знал, правда, до сего дня лишь в теории, тот рекомендованный способ, «каковым можно попытаться вернуть разум пытающемуся самоутопиться28».

Трындл рванулся было от меня назад, к так манившему его ограждению моста, но я немедля сделал подсечку, уронил своим весом на колени, удержал его в крепком захвате сзади и, сжав от нахлынувших на меня чувств зубы, начал давить на себя.

Сердце моё стучало как паровая машина внутри трансатлантического лайнера, возжелавшего завоевать «голубую ленту Атлантики29», моё внутреннее я разрывалось на части от жалости к другу и от осознания необходимости причинить ему в данный момент боль, но человеческий долг сейчас был важнее всего. Наконец, дернувшись напоследок два раза подряд особенно резко, будто вытолкнув тем самым из себя нечто ему несвойственное, потустороннее, Трындл обмяк. Для верности я продержал его в своём захвате ещё секунд десять, прежде чем окончательно отпустил. Я, склонившись, стоял над ним, дожидаясь, когда на его лице проступит прояснение, а затем и узнавание, и кусал свои губы, порываясь извиниться перед ним прямо здесь и сейчас. Ну же, вот сейчас… нет, ещё через три секунды… через две… через одну…

Наконец, Трындл открыл глаза и тихо простонал:

– Это что, уже Чистилище? Антонио, а ты-то каким образом здесь… о-о-о, шея моя, шея…

– Никак! – ответил я, мысленно сплюнув в сторону. – Это ещё наша Земля, дружище. Это всё тот же любимый нами бренный мир, точнее, – Санкт-Петербург.

– Заче-ем? Ну, вот скажи, зачем ты сейчас вмешался? Полученное предсказание исполнилось бы целиком и полностью.

– Какое ещё предсказание? – откровенно не понял его я. – Что за бред ты сейчас несёшь? Мне тебя ещё раз потрясти или докторов кликнуть?

– Не бред, – замотал головой из стороны в сторону Александер. – У вас, в Российской империи Крещенским вечерком девушки на суженого гадают, у нас парни в ночь зимнего Солнца в возрасте двенадцати лет судьбу свою узнают. Тянут из мешка четыре записки наугад. Помнишь, я тогда, в декабре, подходил ко всем и просил каждого написать на клочке бумаги первое слово, которое в голову взбредёт?

– Было дело, – согласился я, с улыбкой вспомнив былое. – Я слово «мост» тем вечером написал и в твою шапку кин…

Осознав сказанное, я крепко (и совершено неподобающе для юного разведчика!) выругался. Не каждый же день узнаешь, что едва не стал отчасти без вины виноватым в гибели своего товарища. Впрочем, Трындл на мой лихой словесный загиб даже ухом не повёл и продолжал крайне уныло лепетать о своём, о наболевшем.

– Вот. А помимо твоей записки я вытянул из шапки «май», «верёвка» и «тринадцать». Что это, как не предзнаменование для меня было? И если бы не ты, всем было бы хорошо…

– Чего? – мигом вскипел от справедливого негодования я. – Какое там хорошо? Кому? Мне? Тебе? Твоим родителям?

– Хорошо, – подтвердил Александер. – Вот как мне дальше жить? Как, если я уже достоверно установил эмпирическим путём сам для себя, что неспособен к дальнейшему учению? Ну не идёт оно. И вот именно сегодня, когда мне, наконец, хватило на это известной доли смелости…

– Прежде всего, это не смелость, а, напротив, – трусость! – оборвал подобную чушь я, тряхнув своего одноклассника за плечи изо всех своих сил. – А во-вторых, это очень большая и непоправимая глупость. В конце концов, ты же – парень, а не боящаяся маменьки гимназистка-истеричка, чтоб «Ох, ах, как мне с этим жить дальше?» у самой себя спросить и самый нелепый ответ на свой несуразный вопрос найти. Соберись, друг!

– У меня ни единого «хорошо» не вышло в табеле по итогам этого года. Отец, конечно, до смерти меня не убьет, хоть по головке уж точно не погладит, но сам я как дальше учиться буду, скажи, а? Война-то на Балканах, и та уже кончилась, даже на неё уже не сбежишь, чтобы геройски в самом первом своём бою на ней погибнуть.

– А к нам за советом обратиться тебе было что, не судьба? – удивился подобной постановке вопроса я.

– А что, разве так можно было? – ответил ещё большим удивлением Трындл. – У вас же в гимназии, насколько я понял, подсказки не в чести?

– На уроках – да! – подтвердил я, тут же сделав важное уточнение. – В письменной работе, у доски, но не после учёбы. Попросить помочь объяснить непонятное можно. Более того, никто в том не откажет. На своём, естественно, примере. А дальше – дальше думай над своим вариантом сам. Хочешь, семнадцатого пройдемся галопом по нашим Европам, то есть по материалам уже прошедшего года? Я тебя на свой буксир, как потерпевшего крушение, взять смогу. Выдюжу, не надорвусь.

– А ты не шутишь, Антоний? Ты что, серьезно решил мне помочь?

– Обещаю! Прямо на полях своих тетрадок пояснения для тебя напишу. Разберешься, если захочешь. А если нет – то помогу тебе и в этой малости. Чисто по-товарищески. По велению души. Ну, так как тебе составленный мною план? Идёт? – предложил я.

– Ты – не просто человек, Антуан, ты – человечище! – восхищенно протянул мне свою правую руку Александер.

– Только, чур, условие, – спохватился я, силой воли заставив свою руку замереть в замахе. – Немедля поклянись мне в том, что до конца своего обучения ты больше не выкинешь фортеля, подобного этому.

– Клянусь! – уверенным голосом пообещал мне Трындл, не отводя взгляда и не убирая руки, которую я тут же в знак заключения с ним соглашения и принятия его клятвы крепко пожал.

Через минуту после того, как мы по-дружески распрощались до августа, я повернулся к удаляющемуся Александеру своей спиной, крепко взялся за узелок своего шейного платка и уже с легким сердцем развязал его.