Читать книгу Ведьмин внук - Алёна Сереброва - Страница 2

С неба льёт, будто кто-то там наверху забыл закрыть кран или и вовсе трубу прорвало. Артём выглядывает из-под крыши, чтобы убедиться, что в водопаде с козырька виноват именно дождь. Хотя куда уж наглядней. По лужам барабанит до пузырей, будто вода там кипит. Что невозможно, когда на термометре всего каких-то десять градусов.

– Ну чего? Снова не пойдёшь?

От толчка в плечо Артём едва не вылетает с относительно сухого пятачка у дверей школы под дождь и, чертыхаясь, отступает.

– Снова не пойду. И вы прекрасно знаете причину, – он недовольно поджимает губы и прячет руки в карманы бежевой куртки, прежде чем взглянуть снизу вверх. Лёня, пусть и не намного, но выше его. – Бабка почти не встаёт, за ней уход нужен.

«Уход, как же!»

Хоть она и дала после переезда к ним зимой ещё сильнее, однако от помощи всё равно отказывается. Лишь смотрит волком, будто всё не по-её делается, и ворчит сквозь зубы.

– Ты когда нянькой перестанешь быть? – смеётся Леня, натягивая шапку на уши и пряча под ней короткий ёжик тёмных волос. На улице, пока они здесь стоят, кажется, стало ещё холоднее. – Почти год уже при ней собачонкой на привязи сидишь.

– Да иди ты, – Артём зарывается пальцами в начавшие виться от влажности русые волосы, зачёсывая их назад. – Ладно, я побежал.

– Эй! Прям так? Льёт же!

– У меня капюшон, да и бабка снова ворчать будет, что меня черти где-то носят. Достало.

– Тохе с Алинкой что сказать? – ловит своим вопросом Лёня, прежде чем Артём успевает выскочить под дождь. – На случай, если ты снова про чат забудешь.

– Что меня бабка с чертями утащила, – ворчит Артём, всё-таки натягивая капюшон. – Может на выхах получится. Пока.

Он сбегает по ступеням, будто выпущенный из пращи камень, чтобы Лёня уж точно не успел его поймать и ещё чего-нибудь спросить или уточнить. Ответить ему всё равно нечего. Да и расписание незавидное: школа, дом, магазин, уроки, нужное подчеркнуть, бабка и немного потупить в комп. Даже гитару пришлось забросить и та теперь покрывается пылью на стеллаже. А от бабки ничего кроме недовольства так и нет. Недовольство и взгляды, неприятные, тяжёлые взгляды, куда бы он ни пошёл. И тихое ворчание: «Жаль пацан, был бы девчонкой… Вот Сонечка, хорошая девочка».

Хорошая девочка Сонечка – вторая внучка, дочка младшей сестры отца, которую сам Артём видел последний раз лишь в глубоком детстве.

– Ну не девчонка я, чего пристала, – под нос ворчит Артём, вспоминая вечные причитания бабки, и бодро скачет по разлившейся на пути луже, зачерпывая полные кроссовки воды. Чертыхается, чувствуя, как та хлюпает, обволакивая и холодя ноги.

Пищит замок, когда Артём втыкает таблетку ключа в паз, и подъезд встречает темнотой, тишиной, а главное сухостью.

В кроссовках до сих пор хлюпает, так что на свой этаж Артём почти взлетает и ключ как-то быстро попадает в замок, даже искать щель не приходится.

– Ба, я дома!

Артём кричит, помня о чужой глухоте. Обозначает себя, чтобы она не пугалась, когда он появится на пороге гостиной. Вот только голос словно вязнет в этой плотной, ощутимой тишине.

Мокрые кроссовки находят своё пристанище на обувном лотке, куртка – на крючке, только рюкзак падает не на своё место, выскользнув из разжавшихся пальцев. Тихое, недовольное ворчание звучит совсем непривычно. Слишком оно какое-то глухое и надтреснутое…

– Баб?!

Ноги в мокрых носках скользят по светлому линолеуму, когда Артём срывается с места.

Вид пытающейся подняться с пола бабки неприятно царапает что-то внутри, растворяя всё недовольство.

– Давай помогу. Давай…

Артём давится собственными словами, когда бабка отмахивается, зло сверкая на него глазами.

– Уйди! – звучит вполне отчетливо. Бабка снова пытается подняться и снова терпит поражение. – Кому сказа, уйди?!

Артём на мгновение замирает, глядя на бессмысленное копошение бабки на полу: ноги в ярких шлёпанцах на тёплые носки скользят, не давая зацепиться за линолеум, подол летнего цветастого халата путается в худых коленях, ещё больше мешая.

«Не встанет, – понимает он. – Даже если свои чудо-таблетки выпила, всё равно не встанет сама».

Вздохнув, Артём повторяет попытку:

– Давай поднимайся.

Он протягивает руки, собираясь подхватить бабку подмышки, но натыкается на очередное злое недовольство, смешанное со странной ноткой паники в голосе:

– Не трогай меня! Не подходи! Позвони лучше Анечке или Сонечке. Да. Позвони им. А я тут пока полежу.

Бабка действительно укладывается на холодный пол, хотя до её дивана всего каких-то пара шагов. Подтащить её худое, будто иссохшее тело даже худощавому, некрупному Артёму не составит труда, но она предпочитает лежать на полу. Будто боится или… брезгует.

«Как же, – Артём поджимает губы, но помогать больше не торопится. Хочется ей лежать, пусть лежит. – Они даже помочь не приехали, когда тебе плохо было. Даже не навестили за все месяцы, что ты у нас лежишь, а сейчас приедут. Держи карман шире».

– Звони! Чего застыл?!

Номера телефона тётки у Артёма нет, с ней созванивается исключительно отец, который уехал в командировку несколько дней назад. Бабка это прекрасно знает, но, похоже, ей на это плевать, иначе бы не требовала невозможного.

«Вынь да положь, да?» – Артёму хочется матюгнуться и уйти к себе, громко хлопнув дверью, но вместо этого он, сцепив зубы, звонит матери. Пусть та разбирается, но в ответ на пояснение ситуации получает лаконичное: «Помоги подняться, если будет хуже звони в скорую».

«Ну да, ну да, крутись сам, а сделаешь не так, скажем, что маленький и глупый».

– Баб, давай поднимемся, хорошо? – предпринимает ещё одну попытку Артём со вздохом и бабка снова вскидывается, обжигая его недовольным взглядом.

– Ты им не звонил!

– У меня нет номера, и ты это прекрасно знаешь! – наконец выходит из себя Артём. Он тянется к бабке, но та снова отмахивается, даже отползает, не желая помощи. Будто он заразный какой.

– Сама поднимусь. Никчёмный, никудышный мальчишка! Не трогай меня!

«Ну и поднимайся сама, раз я такой противный! Посмотрим, насколько тебя хватит» – внутри ворочается неприятная жаркая злоба, будто кто-то дует на тлевшие всё это время угли.

Артём с интересом наблюдает за тем, как бабка, раз за разом пытается подняться сама, хотя колени дрожат и, дальше чем на четвереньки, подняться не получается. Однако больше он к ней не тянется, а вместо этого включает свет. За окном потемнело ещё сильнее, будто успел наступить вечер, хотя даже носки на ногах ещё не подсохли.

– Баааб? – с тяжёлым вздохом тянет Артём, устав наблюдать за этим копошением. Ему хочется переодеться и поесть уже чего-нибудь, но совесть не позволяет уйти. Загрызёт ведь потом.

– Отойди, кому сказала! Лучше бы меня Анечка забрала.

«Ага, Анечка твоя даже не позвонила за эти месяцы не то чтобы не приехала!»

Опираясь на диван у бабки всё-таки получается подняться, однако равновесие удержать не получается и она снова падает. От встречи головы со спинкой дивана спасают руки Артёма, вовремя успевшего её придержать и потянуть на себя.

Когда пальцы касаются обнажённого локтя, его будто кусает электричеством. Короткий разряд колет ладони острыми иголками, а за окном грохочет после ослепительно яркой вспышки.

Бабка вскрикивает, отчего в ухе начинает звенеть, однако Артём рук так и не разжимает, не давая ей упасть и помогая сесть на диван под монотонное, тихое бормотание и судорожное мигание лампочек в люстре, будто крик выжал из неё все силы.

– Не будет тебе покоя и радости не будет, – Артёму не сразу удаётся разобрать слова бабки из-за звона в ушах, а когда получается колючий холодок облизывает позвоночник, колким морозцем пробираясь под рёбра. – Не будет…

Бабка бледнеет и оседает на диване, обмякая в руках Артёма. Глаза, что буквально только что смотрели на него со злостью, закатываются, так что у Артёма дыхание перехватывает.

– Баб? Баб!

Бабка не отзывается и даже не реагирует, когда он осторожно укладывает её на диване. Лампочки в последний раз мигают, на несколько секунд погружая комнату в сумрак, прежде чем окончательно успокоиться.

Артём спешно набирает номер, пытаясь одновременно дозвониться в скорую и нащупать пульс. Венки на худом, обтянутом морщинистой пигментной кожей запястье прощупываться не хотят. С нарастающим страхом Артём прижимает пальцы к горлу, когда на том конца отвечают.

Он тараторит скороговоркой, сбиваясь и снова продолжая: причину, возраст и адрес, едва не путаясь в цифрах. Пульс под пальцами нитевидный, едва ощутимый.

Матери он звонит следом, коротко отбивая информацию и получая короткое: «Скоро буду».

За окном снова грохочет, заставляя Артёма вздрогнуть и вернуться в реальность.

Бабка всё так же лежит недвижимая, бледная и лишь грудь иногда вздымается, говоря о том, что она ещё дышит.

Артём сглатывает, сжимая в ладонях мобильник, и осторожно опускается на краешек дивана. Он ненавидит подвешенное состояние, не любит не знать что будет дальше.

Дождь бьёт в окно, барабаня по козырьку, будто отстукивая послание азбукой Морзе. В другой ситуации Артём бы попытался разгадать это «послание», сейчас же ему жутко. Слова бабки ввинчиваются в мозг, повторяясь по кругу, да и её реакция…

Артём вздрагивает ещё сильнее, едва не падая с края дивана, когда бабка неожиданно сильно хватает его за руку, открывая глаза.

– Верни что украл, вор!!

Глаза у неё страшные, тёмные, будто радужку затопило тьмой.

– Пустое семя…

Дыхание обрывается и бабка снова оседает, заваливаясь обратно на подушку.

– Баб? Бааб?! Баб!

Трель домофона раздаётся в тот момент, когда Артём понимает, что бабка больше не дышит.

* * *

Мать возвращается домой одновременно с приходом полиции. Артёма заставляют ещё раз повторить то, что случилось совсем недавно, а потом вышвыривают. Вернее мать просто коротко требует от Артёма «немного погулять», тем более что дождь уже прекратился.

«Нечего тебе на смерть смотреть. Ритуальная служба скоро приедет» – слова матери так и звучат в голове, пока он натягивает мокрые кроссовки на ещё влажные носки.

«Мне твоя помощь не нужна, не путайся под ногами, мешаешь» – переводит для себя Артём, хлопая дверью и сбегая по лестнице вниз.

Дождь действительно кончился, напитав холодный воздух влагой и залив асфальт лужами. Над головой кое-где даже тучи разошлись, позволяя увидеть ещё светлое небо.

– Ну и куда?

Артём какое-то время оглядывается, пытаясь выбрать направление, однако желудок решает за него, неприятно ворча и напоминая, что там ничего не было с завтрака, а маленькая пицца с колбасой из буфета, съеденная несколько часов назад, не в счёт.

Недолго думая Артём набирает друга, одновременно выискивая в карманах мелочь. Все карманные деньги, выданные родителями, остались в рюкзаке дома, а возвращаться ему совершенно не хочется.

«Хватит на бич-пакет или нет?» – размышляет Артем, звеня мелочью, когда Лёня наконец-то берёт трубку, прерывая поток заунывных длинных гудков.

– Что, разрешили с чертями гулять? – смеётся на том конце друг, напоминая Артёму его же недавние слова и вызывая лёгкую волну раздражения.

– Да иди ты, – не сдержавшись, огрызается он, тут же меняя тему: – Ты сейчас где?

– Соскучился? – продолжает ёрничать Лёня, будто нарывается, и Артём устало массирует переносицу, жест, пойманный когда-то у отца, да так и прижившийся. – Ребят, он наконец-то по нам соскучился!

До слуха Артёма долетают приглушённые возгласы, что прекрасно отвечают на вопрос «С кем он», однако так и не дают понять «где».

Желудок в очередной раз урчит, напоминая, что с этим надо что-то делать.

– Я отключаюсь, – угрожает Артём, впрочем, не исполняя угрозу, потому что в ответ уже звучит торопливое, почти испуганное:

– Стоп-стоп-стоп!

А следом летит девичье звонкое: «Он у нас, приходи», что даёт понять, Лёня поставил мобильник на громкую.

– Ребят, а у вас погрызть что будет? У меня мелочи разве что на бич-пакет.

«И то не факт» – добавляет, но так и не произносит вслух Артём.

– Сделаем, – обещает Антон твёрдо. – Адрес помнишь.

– Ага.

Артём не прощается. Сбросив вызов и развернувшись, он припускает в новом направлении. Желудок снова урчит, на этот раз, кажется, радостно.

* * *

– А теперь рассказывай, – требует Алина, дёргая себя за прядку собранных в низкий хвост тёмно-рыжих волос, когда Артём наконец-то сыто отодвигает тарелку.

В маленькой серо-сиреневой кухоньке, где они устроились, выдвинув круглый стол в центр, уютно и самое главное тепло.

– А чего рассказывать? Меня просто из дома шуганули, чтоб не мешался.

– А ты и свалил.

– А я и свалил, – не собирается отрицать Артём.

Он вообще ничего не хочет. В тепле, спокойствии, да после тарелки картошки с котлетами, спасибо матери друзей, хочется только прикрыть глаза и подремать.

– Хоть расскажи, чего шуганули-то, – не отставая, требует Лёня. – Ты ещё несколько часов назад сказал, что времени нет, а тут внезапно появилось.

– Бабка умерла, вот и появилось.

Смотреть на кого-то из присутствующих желания нет, поэтому Артём изучает собственные руки. Те, кажется, живут собственной жизнью: пальцы щупают, выискивая на запястье пульс, и находят. Бегущая по венам кровь мягко пульсирует, толкаясь в подушечки пальцев ласковым котёнком, а перед глазами предстают совсем другие руки: старческие, морщинистые с пигментными пятнами… мёртвые.

Артём вздрагивает, размыкая подобие замка из рук и сжимая пальцы в кулаки.

– Тём мне так жаль, – одетая в светлый домашний костюм Алина обнимает, прижимаясь к Тёмкиному плечу, а он едва это замечает, только чувствует, как становится теплее от этих объятий.

– Это чё, у тебя на глазах?

Леня ойкает, получив прицельный пинок от Алины, и затихает.

– Да всё нормально, честно.

«Нормально ведь?» – спрашивает сам у себя Артём и внутри что-то скребётся, то ли подтверждая, то ли наоборот.

* * *

Артём натягивает капюшон стоит только выйти из дома друзей. С неба снова сыплет дождь, зажигаясь искрами в свете уличных фонарей. Рядом щёлкает, раскрываясь с тихим шуршанием, зонт.

– Тебя проводить?

«И чтоб проводил его, а не бросал одного».

Прозвучавшее предложение друга накладывается на требовательное напутствие Алины и вызывает усмешку.

– Я ж не девчонка, чтоб меня до дома провожать. Сам доберусь.

– А дождь… – предпринимает ещё одну попытку Лёня, когда они отступают от подъезда и дождь принимается тихо барабанить по куполу зонта.

– Так не ливень же. Не растаю.

– Только Алинке не говори, – понизив голос до шёпота, требует Лёня, будто бы опасаясь единственную девчонку в компании. – И маякни мне, как придёшь, а то вдруг она позвонит.

Смешок едва удаётся подавить. Артём прячет улыбку в вороте куртки, но всё-таки кивает, соглашаясь. Отправить стикер дело пары секунд.

– Не промокни, – с лёгкой насмешкой то ли желает, то ли советует Артём и наконец-то выскакивает из-под укрытия зонта навстречу дождю.

– О себе лучше переживай! – кричит Лёня вслед, но Артём уже ступил на свою тропку на развилке и больше не оборачивается.

* * *

Впереди ждёт темнота. Артём подступает к давно изученной разбитой дорожке вдоль садика и на мгновение замирает. Здесь едва тронутые осенними красками деревья глушат свет, и полумрак в самом начале пути превращается в темноту из-за слишком далеких фонарей.

На мгновение в голове Артёма мелькает мысль пойти в обход, но он всё-таки ступает на дорожку, предпочитая проскочить напрямик.

«Пять минут и дома».

Нахохлившись и втянув голову в плечи, когда внезапно налетевший ветер кидает в лицо горсть дождевых капель, Артём ускоряется.

До вожделённого пятачка света остаётся всего каких-то пару десятков метров, когда Артём снова вляпывается в лужу и вода тут же заполняет едва подсохшие кроссовки. Странное, давящее ощущение приходит чуть позже. Скользит эфемерным зудом меж лопатками: колко-щекотным и неприятным.

Артём оглядывается, но за спиной никого. Как и вокруг. Даже окна ближайшего дома не светятся, глядя на улицу тёмными, прикрытыми занавесками провалами, в стёклах которых отражается фонарь.

В его свете становится как-то спокойней и легче. Даже это странное колко-зудящее ощущение отступает.

«Ссыкло» – даёт себе нелестную оценку Артём, прежде чем усмехнуться и рвануть к дому. В свете фонаря все лужи как на ладони и случайно наступить в них теперь гораздо сложнее.

* * *

– Я дома! – оповещает Артём, по привычке открыв замок своим ключом.

Он успевает переступить порог и закрыть дверь, прежде чем дежавю обрушивается на сознание, а в горле застревает комок. Артём уже говорил эти слова сегодня.

– Мам? – зовёт он, всё-таки разуваясь и выглядывая из прихожей. В квартире стоит неприятная темнота и тишина. – Мам, ты дома?

Аккуратные чёрные ботинки на небольшом каблучке смирно стоят в углу лотка для обуви, однако ответа Артём так и не получает.

Скинув кроссовки рядом и бросив куртку на крючок, он спешит вглубь квартиры.

Ноги в мокрых носках, так же как днём, скользят по линолеуму, вызывая приступ глухого раздражения.

– Мам, ты дома? – повторяет Артём, вслушиваясь в вязкую тишину.

Ответа снова не приходит, но из-под двери родительской спальни в коридор просачивается свет. Это немного успокаивает и расслабляет Артёма, а стоит ему открыть дверь, как ответ приходит сам собой. Мать просто спит, уронив мобильник на грудь и свесив руку с края кровати: уютная и успокаивающая в своём тёплом пижамном костюме.

«Живая…»

Артём пугается этой мысли, будто могло быть иначе, будто…

Сознание подбрасывает картинку, заставляя сердце в груди вздрогнуть: бабка на диване, спокойная, молчаливая, мёртвая.

– Мам?.. – тихо зовёт Артём, приглядываясь и прислушиваясь.

Дышит.

Артём убеждается в этом и выдыхает сам, только сейчас поняв, что задержал дыхание.

Осторожно убрав мобильник на прикроватный столик, и накрыв мать откинутым в сторону одеялом, Артём едва слышно желает приятных снов и выходит, не забыв выключить ночник.

* * *

Артём идёт на такой привычный и знакомый шум: стук закрываемой дверцы шкафчика, журчание льющейся воды, бряцанье неосторожно поставленного на плиту чайника, бормотание. За то время, что бабка с ними, он уже привык к подобному и точно знает, та сейчас заваривает чай. Либо свои любимые травки, причитая, что в аптеках продают солому, либо простой и понятный пакетик. Она всегда так делает, когда ей становится лучше и удаётся добраться до кухни.

– Пришёл? Давай, садись, я и чай заварила.

С бока стоящей на столе чёрной кружки с ярким смайликом свисает ярлычок на ниточке, а рядом на большом блюде горкой выложено песочное печенье.

– Давай, садись, чего застыл?

– Что-то случилось?

Артём не помнит, когда последний раз бабка была такой доброй. Чтобы вообще заваривала ему чай. А сейчас ещё и печенье где-то нашла.

– Просто хочу извиниться. Неправа была, вспылила.

От этих слов Артём ещё больше теряется: «Извиниться?..»

– Баб, может у тебя температура? Или давление скакнуло? Померять?..

– Сядь ты уже! Даже извиниться нормально не даёшь, окаянный!

Стоит бабке ругнуться и возникшее напряжение отпускает Артёма.

– Ну?

– Что?

– Ладно, – тяжко вздохнув, бабка начинает заново: – Я не должна была ругаться, ты ведь ничего не знаешь. Прости, вспылила. Но и ты меня пойми, такое не каждый день случается. Давай так, ты вернёшь то, что взял и мы забудем что было, хорошо?

От этого пристального, немигающего взгляда хочется передёрнуть плечами, но Артём только спрашивает, стараясь не выглядеть грубо:

– Баб, что я взял?

Что-то смутное вертится в памяти, будто это уже было, будто бабка уже требовала от него вернуть что-то и называла вором. Однако ухватить мысль за хвост так и не получается. Слишком уж пристально смотрят тёмные, почти чёрные глаза.

– Верни то, что взял и мы обо всём забудем.

– Что я взял? – снова повторяет Артём, желая понять, в чём его всё-таки обвиняют.

– Ты либо отдашь это по-хорошему, либо по-плохому. Выбирай.

– Что я взял?..

Чёрные глаза, кажется, смотрят в самую душу и Артём как-то внезапно вспоминает, что бабка мертва. Он помнит тот момент, когда она перестала дышать.

Дыхание перехватывает и у самого Артёма.

– Силу, – выплёвывает бабка, подаваясь вперёд. – Верни ведовскую силу, негодник. Не твоя она!..

Артём вздрагивает, подскакивая на стуле и просыпаясь. Крик застывает в горле, зато за спиной кто-то даёт волю своему испугу.

Вокруг всё та же зеленовато-белая кухня, только лампа под потолком светит не в пример ярче, а на столе, помимо кружки со смайликом, лежит надкусанный бутерброд с колбасой.

Артём оборачивается, но за спиной оказывается всего лишь мать: бледноватая, растрёпанная со сна и испуганно прижимающая руку к животу.

– Прости, напугал?..

Он рассеянно запускает пальцы в волосы, зачёсывая и так растрёпанную чёлку назад.

– Парикмахер по тебе плачет горючими слезами, – вместо ответа качает головой мать. – Когда стричься пойдёшь, горе луковое?

– Как только, так сразу, – обещает Артём, подхватывая со стола надкушенный бутерброд. Приснившийся сон постепенно истирается из памяти, превращаясь лишь в призрак себя и оседая горьковато-пепельным привкусом на корне языка.

Артём запивает его остывшим чаем с каким-то химически-ягодным привкусом и заедает бутербродом.

– Иди к себе, нечего спать на кухне.

– Ты как? – немного невнятно уточняет Артём. – Нужна помощь?

Он уже и забыл, как его, будто щенка, выставили из дома, чтоб не мешался.

– Всё в порядке. Я взяла на завтра отгул, так что справлюсь. И отцу надо будет позвонить. Напомни утром, хорошо?

– Может я… – начинает Артем, но так и не заканчивает.

– Ты пойдёшь в школу и просидишь все уроки. Тебе нужно учиться.

«А не под ногами путаться, да?» – недовольство снова поднимает голову, но Артём давит его в зародыше.

– Уже забыл, что у тебя выпускной год?

«Забудешь тут» – мысленно ворчит Артём, а вслух лишь выдавливает короткое: «Нет».

– Послезавтра похороны, скажи своей классной, пусть мне позвонит. Или… лучше я сама. Иди спать.

Тяжко вздохнув и попросив терпения у потолка, Артём разворачивается на пятках и уходит, только сейчас понимая, что всё это время был босиком.

В гостиной темно и ему бы проскочить эту комнату, но шаг наоборот замедляется. Артём оборачивается, вглядываясь в окружающий сумрак. Диван оказывается прибранным, непривычно пустым и от этого каким-то неправильным. Он слишком привык, что тут всегда кто-то есть. Нужно отвыкать.