Читать книгу Ведьмин внук - Алёна Сереброва - Страница 3

Дождь упрямо барабанит по куполам зонтов: то ли не оставляя попытки донести что-то до стоящих под ними людей, то ли оплакивая потерю, а может просто пытаясь затопить город. Он, не переставая, льёт уже больше суток, превратив землю в грязную жижу.

Будто во сне Артём смотрит на то, как в вырытую могилу опускают гроб: медленно и осторожно.

Артём прикусывает бледную губу, пряча руки в карманы и отводя взгляд. Слабость растекается по венам, вместе со стыдом опускаясь на плечи тяжёлым душным покрывалом. Он должен переживать, должен сожалеть, но не чувствует почти ничего. Стоящая рядом одетая в чёрное и от того ещё более бледная мать чувствует, а он нет. Будто всё, что было, Артём уже прочувствовал раньше и теперь внутри пусто. Выгорело.

Он отвлекается от бурлящих мыслей, когда работники кладбища отступают от краёв вырытой ямы, а отца у могилы сменяет мать. Артём смотрит как она, взяв горсть земли, кидает её в тёмный зев. Слышится мокрый шлепок, а следом подошедший к нему отец хлопает по плечу, показывая взглядом: твоя очередь.

Колени отказываются гнуться, а к разрытой могиле Артём ковыляет, вцепившись в ручку зонта. И, кажется, что чем ближе он подходит, тем холоднее становится воздух. Передёрнув плечами, Артём загребает горсть холодной, влажной земли и тут же с отвращением кидает обратно. Только чувство это размытое и словно чужое. Он отстранённо наблюдает за тем, как из образовавшегося кома выглядывает, будто недовольный хозяин, тонкий светло-коричневый червь.

Сглотнув, Артём быстро зачерпывает новую горсть и, кинув в могилу, отступает, почти сбегая с места.

– Что такое, Тём? – тихо интересуется мать, заглядывая в лицо.

– Червяк попался.

– Что ты как маленький.

Скулы будто ошпаривает. Артём уверен, если бы не ситуация и не закапываемый сейчас работниками кладбища гроб, мать бы рассмеялась.

– Это было неожиданно, – вяло бурчит Артём в спину матери, когда та вновь отступает, чтобы положить на свежую, укрытую рыхлой землёй могилу, цветы.

Выставив руку под дождь, он собирает капли, чтобы хоть немного смыть оставшиеся на ладони земляные разводы и краем глаза отслеживает, как возвращается от могилы мать. Второй уже раз.

– Идём.

Она подталкивает его в спину, будто торопя, и Артём, послушно сделав шаг, спотыкается на ровном месте, едва не роняя зонт.

– Артём?

Голос матери звучит словно из-под воды. Артём его почти не слышит за грохотом собственного сердца. Он оглядывается, но в такую погоду на кладбище только они двое и работники, что уже заканчивают собирать свой инструмент. Родственники не пожелали приезжать, отец всё ещё в командировке, а все немногочисленные живые бабкины подруги не смогли, так кто же…

Артём отчётливо помнит отца идущего к нему от могилы: мужской силуэт в чёрной куртке и таких же джинсах, короткие мокрые чёрные волосы, лишь лицо смазывается при попытке вспомнить. Он ещё ощущает прикосновение к спине: сильное, уверенное. Не мягкое материно, иное.

По спине ползут холодные мурашки и Артём сглатывает, вновь выискивая среди могил тёмный мужской силуэт. Но единственные мужчины здесь, помимо него, работники. И ни один из них не одет так, как нужно.

– Тём, что такое?

От неожиданного прикосновения к локтю Артём снова чуть не выпускает ручку зонта из пальцев.

– Ты не заболел?

Маленькая ладошка ложится на лоб и кожу тут же обдаёт приятным холодом.

– Всё в порядке, мам…

– Какое «в порядке»? Ты весь горишь! Иди, давай. Машина ждёт. Попрошу высадить тебя поближе к дому. Ни на какие поминки ты не поедешь. Думаю, она поймёт и не обидится.

Артём последний раз окидывает взглядом пустоту за спиной, прежде чем подчиниться и пойти к машине у ворот кладбища.

* * *

Слабость растекается по венам, удерживая в кровати и не давая возможности

что-либо делать. Артём и не стремится, признавая власть незаметно подкравшейся простуды. Выданные матерью лекарства не спешат помогать и он, завернувшись в одеяло, мерно покачивается на волнах головокружения, то проваливаясь в удушливое марево сна, то снова выплывая в реальность.

Горячечно выдохнув, Артём плотнее кутается в одеяло в попытке сбежать от окружающего холода, однако дрожь так и не отпускает. Кажется, будто она исходит откуда-то изнутри, вибрируя в самих костях.

«Угораздило же…»

В мыслях должно быть недовольство, Артём точно уверен, что оно должно быть, но там только усталость и обида. На самого себя. Потому что для матери сейчас он, вместо поддержки, скорее обуза.

«Никчёмный мальчишка» – всплывают в памяти слова бабки, и Артём тяжело сглатывает, признавая их правоту. Сейчас он с ними согласен.

«А ещё весной экзамены сдавать, – ворочаются в голове тяжёлые мысли. – И денег на платное тебе никто не даст».

Разговор с родителями уже был и мать предупредила: «Можешь поступать куда хочешь, но только на бюджет». Отец, впрочем, не возражал.

Тихий шорох привлекает внимание, возвращая в реальность и заставляя разлепить глаза. Веки нехотя ползут вверх, позволяя рассмотреть часть залитой светом торчащего в розетке ночника комнаты. Тени от вещей причудливо ложатся на стены и пол и скапливаются лёгкой темнотой по углам. Артём смаргивает, не находя ничего необычного, и снова прикрывает глаза.

До очередного шороха.

– Мам?.. – уточняет Артём, разрезая голосом вязкую тишину. Чудится, будто кто-то стоит за дверью не решаясь войти. Однако время идёт, а на зов никто не отвечает, лишь тишина, кажется, становится ещё гуще.

Артём приподнимается на локте, выглядывая из-за боковины прижавшегося к стене стеллажа. В комнате по-прежнему никого нет, и даже дверь остаётся закрытой.

– Мам? – отчего-то тихо, гораздо тише, чем собирался, снова спрашивает Артём у пустоты, но та ему не отвечает и в этот раз. Даже шороха больше не слышно. Тот прекратился, стоило только Артёму пошевелиться.

«Показалось» – успокаивает он себя, тяжело опускаясь обратно на подушку. Голова снова идёт кругом, напоминая о неприятной слабости, и Артём шмыгает заложенным носом.

Он уже начинает задрёмывать, когда шорох повторяется: громче и чётче и чудятся в нём Артёму шаги.

Пробежавший по коже морозец не имеет ничего общего с температурой.

Артём подскакивает, сразу поднимаясь на локоть и устремляя взгляд в сторону звука, и замирает. В шаге от двери, в смешной, немного нелепой позе, как в стоп-кадре замер крупный пушистый кошак. То ли чёрный, то ли серый, в полумраке комнаты не разобрать.

Они с котом смотрят друг на друга какое-то время. Крупные круглые глаза чуть светятся в темноте зелёным и завораживают, не позволяя отвести взгляда, а потом наваждение исчезает, стоит только коту пошевелиться, разворачиваясь и показывая взгляду и шикарный воротник и крупные, крепкие лапы.

– Мяу? – басовито вопрошает зверь, и Артём выдыхает, снова падая на подушку.

«Всего лишь кот».

Накатившее облегчение держится ровно до того момента, когда Артём вспоминает: у них нет кота.

* * *

Сев Артём оглядывается, но кота уже и след простыл.

– Кис-кис?..

Мобильник оказывается на полу, Артём находит его на ощупь и жмурится от яркости разблокированного экрана.

Фонарик удаётся включить лишь со второго раза. Яркий свет вспыхивает, освещая кусок пола.

– Кис-кис? – снова пробует Артём и замирает, прислушиваясь. Тишина окружает плотным коконом, будто за пределами комнаты нет никого и ничего, а ночь поглотила все звуки.

– Кис?

У двери пусто, как и под столом, куда Артём подсвечивает фонариком. Да и дверцы шкафа, насколько удаётся рассмотреть в едва добирающемся туда свете, закрыты.

Тихо поскрипывает старое дерево, когда он перебирается к краю и, замешкавшись на мгновение, свешивается, заглядывая под кровать. Фонарик выхватывает лишь пыль и одинокий непонятно как попавший туда носок.

– Ну и куда ты делся, комок шерсти?

Поморщившись, Артём всё-таки спускает ноги на пол, чтобы добраться до выключателя. Для этого приходится пройти всю комнату, однако в луч света от фонарика, подсвечивающего весь путь, кот так и не попадается.

Не показывается он и при включенной люстре.

Шкаф, стеллаж, кровать, брошенный у ножки задвинутого под стол стула рюкзак и всё ещё никакого кота.

– Вылезай, колбасы дам.

Он врёт, потому что колбаса в холодильнике кончилась утром.

– Кис-кис, – устало зовёт Артём, проверяя закрытые дверцы шкафа и ещё раз заглядывая под стол. У него снова начинает саднить горло, мёрзнут босые ноги, потому что он даже не вспомнил о тапках, и неприятно ведёт голову.

– Если ты мне тут нагадишь, комок шерсти…

У стеллажа кота тоже не обнаруживается, как и на нижних, полупустых полках.

Артёму приходится ухватиться за боковину, пережидая головокружение, прежде чем снова заглянуть под кровать, хотя он и понимает бессмысленность этого. Кота в комнате нет, и Артём уже начинает сомневаться, а был ли тот вообще.

– Ну и сиди в своей мантии невидимке, раз так хочешь, – ворчит Артём, выключая свет и забираясь под одеяло. – Главное по углам не нагадь и тапки найди.

Он ёжится от разрастающейся внутри дрожи и плотнее кутается в одеяло, подтягивая колени к груди.

На грани сна и реальности, когда нет сил даже открыть глаза, Артём чувствует, как что-то опускается на бок, принося с собой одновременно лёгкую тяжесть и отгоняющее лихорадочную дрожь тепло.

Тихое мурлыканье служит колыбельной, окончательно погружая его в сон.

* * *

Артём размазывает овсянку ровным слоем по тарелке не спеша подносить ложку ко рту. Редкие кусочки клубники, выглядывающие из общего месива, смотрятся каплями акварели, будто кто-то тряхнул испачканной кисточкой над тарелкой. Бледно-розовые точки на светлом фоне зацепляют внимание, отвлекая от общей картины.

– Хватит играться, ешь, – недовольно требует сидящая по другую сторону стола мать и отставляет в сторону кружку.

Одетая в классический деловой костюм и накрашенная, несмотря на субботу, она поглядывает на часы, будто ждёт чего-то.

Артёму даже не нужно говорить чего именно. Если мать на выходные куда-то срывается, то это наверняка рабочее мероприятие, которое непременно нужно осветить. И плевать, что выходной. У журналиста они условные. Или это только у его матери так?..

– Ненавижу овсянку. И ты это знаешь, – Артём зачерпывает ложкой успевшую остыть и от того стать ещё более склизкой и неприятной кашу и снова отправляет её в тарелку. – Не готовила бы, раз времени нет, я бы сам…

– И снова сидел бы на бутербродах. Как вчера, – парирует мать, поджимая губы и снова смотря на часы. – И время у меня есть. Такси приедет лишь через десять минут. Так что никаких бутербродов. Ешь.

Артём глотает готовое сорваться с губ ворчание и внезапно вспоминает. Кот.

Два дня пока Артём температурил, прячась под одеялом, тот был рядом. Он ощущал его тяжесть и тепло, слышал мурлыканье, но больше не видел.

Артём решительно отодвигает от себя тарелку. Есть это он точно не будет.

– Ты не видела вчера кота? Такого большого и пушистого?

Если его кто-то ещё видел…

Ответ Артём видит по глазам и по недоуменно нахмуренным тонким бровям, будто мать пытается то ли понять о чём он, то ли вспомнить.

– Ты хочешь завести кота? – наконец уточняет она осторожно, но почти тут же идёт в наступление: – Давай не сейчас. Вот приедет отец из командировки, он уже обратно едет, и поговорим. Хотя нет. Куда тебе кот, скоро выпуск, потом поступление.

Раздражение вспыхивает и гаснет погребённое болезненной слабостью. Ему не нужен котёнок, ему нужен кот. Тот самый, что приходит под бок, греет, но не желает показываться на глаза. Ему нужно понять, а есть ли этот самый кот в реальности или всему виной температура.

– Я тебя понял…

Артём морщится, рассеянно водя щёткой по зубам. Простуда не желает отступать, гоняя по венам слабость и поселив в мышцах ломоту. Неприятное, выматывающее чувство, загоняющее Артёма в постель и отбивающее весь аппетит.

Сплюнув, Артём наблюдает за тем, как сползает по раковине приправленная кровью пена: розовое на белом, как брызги акварели.

Зачерпнув воду ладонью, он смывает след, отправляя следующую горсть в рот.

За дверью кто-то проходит: медленно, уверенно. Сначала в одну сторону, затем в другую. Будто кто-то ждёт снаружи, стесняясь открыть дверь сам. Только вот дома никого не должно быть. Мать ушла минут пять назад.

«Вернулась?..»

Артём тянется влажной ладонью к ручке и та внезапно бьёт током. Короткий разряд с тихим щелчком хватает за кончики пальцев, заставляя отдёрнуть руку.

Вторая попытка оказывается успешней. Артём выглядывает наружу, но за дверью никого не оказывается, как и в ведущем на кухню коридоре.

Светлая гостиная с заправленным и больше не тронутым со смерти бабки диваном и оставшимися на своих прежних местах вещами тоже оказывается пуста.

Тишина ложится на плечи вернувшимся лёгким холодком. Кто-то будто дышит в спину, щекоча сквозняком затылок.

– Поймал, – шелестит над самым ухом, отчего сбившееся с ритма сердце бешено заходится в грудной клетке.

Обернувшись, Артём встречает пустоту. За спиной никого нет, некому шептать и дышать в затылок.

Растерев ухо, он ерошит отросшие волосы и спешно возвращается в ванную, где в раковину всё ещё льётся позабытая вода.

* * *

Блюдце с молоком Артём ставит у стены рядом со шкафом без каких-либо ожиданий. Скорее даже рассчитывая на то, что вечером оно так и останется нетронутым.

– Приятного аппетита, – желает он и следом добавляет с кривой усмешкой: – Если ты, конечно, не мой глюк.

«Приятного аппетита» – повторяет Артём, в последний раз бросая взгляд на наполненное молоком блюдечко и выходя из комнаты.

Мобильник в руках оживает, требуя к себе внимания. Общий дружеский чат встречает Артёма смесью из мемов, вопросов о здоровье и переругиванием Алины с Лёней, что неудачно пошутил про воспаление хитрости. За что в итоге и получил.

«И ещё наверняка получит в реале» – хмыкает Артём, отстукивая в чат: «Жив, нездоров, надеюсь, в понедельник буду огурцом».

Тут же прилетает закономерное и насмешливое: «Зелёным и в пупырышек?» вместе со стикером крутого огурца от Лёни.

Вкинув стикер из той же серии в ответ и заблокировав мобильник, Артём поднимает голову и замирает.

В подсвеченной сумраком хмурого полдня гостиной тень на стене рядом с диваном выглядит чужеродно. Человеческий силуэт будто нарисован акварелью прямо на обоях: чуть размытый по краям, но при этом объёмный. Чужой.

– Поиграем?

Шёпот касается уха лёгким холодком. У соседей принимается бормотать телевизор, но дальнейших слов разобрать не получается, зато нос улавливает лёгкий запах гари: горьковато-кислый с металлическим привкусом.

Артём сглатывает сухим, чуть саднящим, горлом и делает поспешный шаг в гостиную.

Пусто. Некому отбрасывать тень, да и тени… нет.

Сероватая в сумрачном свете стена рядом с диваном теперь пуста.

– Вор, – бормочет телевизор у соседей и захлёбывается скрежещущими помехами.

«Вор» – повторяет про себя Артём, цепляясь за слово и чувствуя, как сосёт под ложечкой.

– Я ничего не крал, – уверенно чеканит он, отвечая пустоте. Довольно глупо, но промолчать отчего-то не получается.

Бабка тоже назвала его вором.

«Тоже?..»

Артём ловит себя на абсурдности мыслей и смешливо фыркает, зачёсывая волосы назад. Только холодок гонит дальше, прочь из пустой, сумрачной гостиной.

«У меня снова поднялась температура» – успокаивает себя Артём спустя кружку чая с лимоном и один бутерброд с сыром.

В гостиной всё так же сумрачно, пусто и… никаких теней. А в комнате, у стены рядом со шкафом, стоит блюдечко. Пустое и чистое, будто бы вылизанное.