Читать книгу Литература как способ управления смыслами. Книга критических статей о литературе - Анатолий Андреев - Страница 3

Предлагаемая читателю книга критических статей о литературе родилась как отклик на проблемы, которые поднимает «Большой стиль».

Что такое «Большой стиль»?

«Большим стилем» с некоторого времени (а именно с сентября 2024 года, когда в Москве прошла Всероссийская научно-практическая конференция литературных критиков и литературоведов «Большой стиль») принято обозначать некий «Большой культурный проект», направленный – ни больше ни меньше – на смену духовно-художественной парадигмы в нашей литературе.

«Большой стиль», по задумке, должен стать инструментом для большого духовного очищения от всего того, что мешает нам двигаться вперед и становиться по-настоящему современными: от гнили неолиберализма, мифов «инклюзивного капитализма», «очарования» эгоцентризма, восприятия литературы как «служанки красоты», от восприятия «литературы как служанки» в принципе.

Большой стиль в таком своем качестве задумывался как большой шанс для патриотически настроенных писателей России, для нашей страны, для нашей цивилизации.

Позвольте мне начать не издалека, а с начала. Вот мы часто говорим, что классическая русская литература имеет статус великой, величайшей. И это совершенно справедливо. Я бы даже сказал, что это культурный феномен, равного которому нет в мире. А теперь давайте спросим себя: за счет чего русская литература стала именно такой? Что она открыла миру? Чем она изумила культурную элиту человечества?

Русская литература золотого и, в меньшей степени, серебряного веков сделала ставку на сложного человека. Сложного – значит, внутренне неоднозначного, картина мира которого состоит из не из монолита одной истины, а из противоречивого единства сразу нескольких, взаимоисключающих друг друга истин. Вот, скажем, Гектор, великий герой «Илиады» Гомера, созданной около трех тысяч лет назад. Он спокойно, без ложного пафоса прощается со своей женой Андромахой, отправляясь на поединок с Ахиллесом, – идя на верную смерть. И он это знает, и она. Но никому из них и в голову не придет уклониться от императива «если необходимо – без сомнений отдай жизнь за Родину». Родина превыше всего на свете. Это истина. И никакой иной истины рядом с этой существовать в принципе не может. Такой герой всегда знает, что ему делать: выполнять свой долг. «Гвозди бы делать из этих людей: крепче бы не было в мире гвоздей» (Н. Тихонов). Да, это герой, – но это не мешает ему быть простым человеком; он не тратит сил на внутреннюю борьбу с самим собой, все силы уходят на совершение подвига. Этот – героический – архетип, конечно, относится к числу вечных, он существует и сегодня.

Герои вечно актуальны. Их сила в том, что они «в упор» не замечают в человеке личного, личностного начала. Их девиз: сначала думай о «высоком» (о Родине, истине, правде, семье, социализме, Боге – словом, о долге, о том, что выше тебя, в сравнении с чем ты просто ничтожество), а потом о себе. Герой относится к себе как к средству, а не как к цели; цель находится вне «юрисдикции» героя, он ей служит, и ни в коем случае не наоборот.

Русская литература показала миру, что человек может думать одновременно и о высоком, и о себе как о составляющей «высокой материи». О себе как о высоком, а не о низком! Русская литература показала, что думать о себе, о личности, о человеке как о цели всего сущего, по Канту, – это тоже долг человека. Личное наши великие классики показали как момент сверхличного, общественно значимого, героического. И это определило величие русской литературы, которая просто шокировала Запад, весь культурный мир. Заговорили о «загадочной русской душе». А дело здесь вовсе не в душе. Великий русский ум сделал великую литературу. Этот момент следует зафиксировать, осмыслить и принять. Чего мы, к сожалению, не сделали.

Все великие персонажи русской литературы поиски себя (а не только внешнего по отношению к себе долга) также сделали миссией героической.

Точкой отсчета в русской литературе, где кристаллизовался и оформился культурный код, стал «Евгений Онегин» А. С. Пушкина. Почему?

В «Евгении Онегине» градус личностного начала («персоноцентрической валентности») оказался столь высок, что у исследователей появились основания говорить о полноценном присутствии личности в литературе. Если до Пушкина «думать о себе» (о личности в человеке) считалось «гамлетианской» слабостью, то после Пушкина стало слабостью не думать о себе, не замечать человека как высшую точку отсчета в мире, как венец творения. Малодушно «думать о себе» для героя означало предать Родину; Пушкин показал, что, во-первых, можно думать о себе и о Родине одновременно, и, во-вторых, не думать о себе для умного человека означает предать и себя, и Родину.

На смену простому человеку пришел сложный человек. На смену интеллекту пришел ум. Открытие Пушкина (поддержанное всеми нашими великими классиками: Лермонтовым, Тургеневым, Л. Толстым, Достоевским, Чеховым, Булгаковым, Шолоховым, – это ряд, а не исчерпывающий перечень) оказалось настолько сложным и масштабным, что сложных людей поспешили объявить «лишними». Гвозди из Онегина, может, и не сделаешь; зато сделаешь некий человеческий «синхрофазотрон».

Получается, что русские открыли некий «русский секрет» изображения личности в литературе?

Именно так. Только это не русский, а универсальный секрет. Личность – это сложный, многомерный человек, картина мира которого противоречива, то есть в значительной степени адекватна реальности. Иными словами, сложный человек интересен нам не потому что он сложен, а потому, что информационная сложность его является объективным свойством реальности, в которую погружен человек. Собственно говоря, в сложности человека, в его личностном потенциале и заключен содержательный ресурс литературы. Каждая проблема, увиденная глазами личности, обнаруживает в себе множество «человеческих измерений», множество истин, не одну. Даже Гришка Мелехов, далеко не дворянин, видел и истину красных, и истину белых; истину семьи – и истину любви. Чем хуже ему – тем интереснее читателю. Проблема превращается для героя и, соответственно, читателя в своеобразную ловушку, смысл которой заключается в неизбежности выбора как духовного акта – осмысленного, взвешенного выбора, за который надо быть готовым нести ответственность. Выбор является следствием того, что личность имеет картину мира, обладающую потенциалом, позволяющим бесконечно совершенствовать сложную картину мира. Духовная жизнь с ее «технологической стороны» существует именно как перманентный выбор в ситуации ловушки, иногда критически важный.

Таким образом, духовную жизнь личности схематически можно представить как цепь ловушек, соединенных между собой в глобальную сеть. Условием счастливой жизни становится верный выбор, а условием верного выбора – верно выбранная навигация: картина мира, система ценностей и идеалов. Ловушки представляют собой некие узелки судьбы для личности. «Расставлять ловушки» является не приемом, а способом существования литературы экстра-класса, способом воплощения личности. Все великие сюжеты являются моделью великих ловушек. Если писатель не способен обнаружить новую, ранее невиданную ловушку, коварную своей незаметностью, зачем он писал? С какой целью?

Чтобы что, как говорят сегодня, когда не умеют формулировать вопрос?

Чтобы художественно воплотить экзистенциальную нравственно-философскую ловушку, нужен стиль, особая художественная технология, которая, судя по всему, сегодня утрачена. Как говорится в подобных случаях, секреты мастеров классической литературы утрачены. Почему и как это произошло – это отдельный вопрос, который мы сейчас не рассматриваем.

Но самое печальное (чтобы не сказать страшное), мало кто понимает, что происходит. Ведь «Капитанскую дочку» читают, «проходят» в школе. Но ловушек в ней не видят, не замечают, – попадая тем самым в ловушку невежества. По себе, по своим потребностям судят о литературе. Ты читаешь «Капитанскую дочку», а она читает тебя. Этот трагический культурный диалог немого-слепого с немым-глухим, по сути, уже не замечают, не слышат, не внимают ему.

Таким образом, мы исходим из того, что до Пушкина личности в литературе не было. Евгений Онегин – это человек разумный, который с помощью разума пытался решать экзистенциальные проблемы человека: что такое добро, зло, свобода (вольность), любовь, счастье. Личность вырабатывает культурные потребности и живет, руководствуясь высшими культурными ценностями.

Таков культурный код, такова в свернутом виде, в виде мировоззренческих архетипов и матриц, культурная программа русской литературы золотого века, а значит, и серебряного века (пусть отчасти), и любого другого века, настоящего и грядущего. Код он и есть код, нечто сущностное, присущее феномену, код невозможно изъять из художественного дискурса; его можно в той или иной степени либо активизировать, либо нейтрализовать.

«Большой стиль», с моей точки зрения, должен помочь авторам и читателям посмотреть на нашу литературу как на способ управления смыслами. Пока что в нашем литературном процессе мы имеем, увы, ситуацию «Большого штиля», которая маскируется под невиданное разнообразие стилей и «трендов». На первый взгляд, «цветут сто цветов». Однако по странному умолчанию, по непонятному «соглашению сторон» в литературе доминирует либо «искусство играть словами» (ау, век серебряный), способ эстетического самовыражения, что превращает литературу в оторванный от жизни «гейм-проект», – либо «искусство массового развлечения», что превращает литературу, уникальный инструмент культуры, в сегмент рынка развлечений для зомбированных потребителей, «желудков в панаме».

Мы имеем идеологическое доминирование Матрицы потребителя-индивида. Человека простейшего. Нас не спросили, нас поставили перед фактом. Литература как способ управления смыслами, как способ духовного производства, способ превращения индивида в личность, способ оздоровления и мобилизации общества оказалась не у дел; прямо говоря, оказалась на задворках литературного процесса в качестве изгоя и жалкого неудачника. В конечном счете – оказалась не нужна культуре, обществу и государству. Так, якобы, распорядилась история, а не воля стоящих за рыночными ценностями и отношениями людей. Исчезли писатели, поэты, читатели, критики и литературоведы, ориентированные на Большой стиль как выражение высших культурных ценностей, таких как Истина, Добро, Красота, Свобода, Справедливость, Счастье, Семья, Патриотизм. Исчезли Герои Нашего времени. Исчезли высокие идеалы. Исчезли сам воздух человека культурного и среда его обитания. Исчезли нравственные коллизии. Исчезли божественные законы мироздания. Исчезла потребность создавать образ будущего. Будто и не было никогда Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Л. Толстого, Достоевского, Чехова, Шолохова, Шукшина, Вампилова.

Однако свято место пусто не бывает. Место Большого стиля нагло узурпировал самозваный, чуждый нашей цивилизации «Мелкий стиль», легионами «мелких бесов» в панамах обслуживающий интересы врагов личности и культуры.

Проект «Большой стиль» призван исправить ситуацию. Разве можно дальше принимать «порядок вещей», когда река литературы, по большому счету, превратилась в ручеек? Когда Пушкина сделали «лишним»? Когда клянутся именем Пушкина ради того, чтобы его не читать, не изучать? Когда большой и сложный роман «Война и мир» пытаются убрать из школьной программы?

«Большой стиль» призван вернуть в литературу и простого героя, и сложную личность (два героических начала в одном сознании) – и, следовательно, критику с литературоведением.