Читать книгу Литература как способ управления смыслами. Книга критических статей о литературе - Анатолий Андреев - Страница 4

Что такое идеология

Я всю жизнь занимался литературой, чтобы понять, что никакой литературы, отлученной от идеологии, не существует. Если ты говоришь о литературе, то рано или поздно придешь к идеологии; а если не придешь, то ты говорил не о литературе.

Это может показаться шуткой. Так или иначе ее смысл направлен вовсе не в шуточную сторону. Хочешь понять литературу – разберись с идеологией и культурой.

Предмет литературы складывается из двух составляющих: идей (смысла) и стиля (способа выражения смыслов, «красоты»). В классической традиции, восходящей еще к Аристотелю, – из содержания и формы.

Очевидно, что из двух составляющих чем-то специфически литературным – тем, что кроме как в литературе более нигде не присутствует, – является словесно-художественный стиль, способ подачи и организации ценностносмыслового дискурса. Что касается содержания как такового (семантики, так или иначе связанной с природой человека, и философской антропологией, с ценностным ядром культуры), то литература не контролирует эту сферу жизни человека. Литература не производит ценности и смыслы и не управляет ими; ровно наоборот: ценности (содержание) управляют литературой (стилем). Если литература исчезнет, смысловые ценности не исчезнут вместе с ней; если исчезнут ценности, то почти вся литература, имеющая значение для мировой культуры, исчезнет вместе с ними.

При этом утверждать, что литература является «служанкой идеологии», – значит принизить культурный статус и потенциал литературы; отрицать «прислуживание», то есть зависимость, – глупо. «Служанка идеологии» – это идеологическая маркировка идеологии, направленная на дискредитацию литературы. Надо корректировать термины: литература – инструмент идеологии, что вовсе не унизительно; напротив, литература выполняет важнейшую культурную функцию.

Что такое идеология?

Идеологию мы трактуем как тип управления информацией, который позволяет превращать идеи в материальную силу. Идеология – это учение о вере в идеи (истинные или ложные), которые, обращаясь к каждому персонально, способны объединить общество, становясь при этом силой, предназначенной для изменения реального мира[1].

Термин «идеология» в научный оборот ввел французский философ Антуан Дестют де Траси в конце XVIII века. С тех пор количество трактовок этого термина стало запредельным, а качество не поддается внятной систематизации.

Понятие «идеология» образовано от двух греческих слов (греч. ἰδεολογία; от ἰδέα «прообраз, идея» + λόγος «логос, слово, разум, учение»). Следовательно, этимологически идеология является учением об идеях, о системах идей. Однако, с нашей точки зрения, такое определение в корне искажает сущность идеологии и ее предмет в сегодняшнем их понимании.

Мы будем придерживаться иной трактовки термина идеология. Идеология в нашем понимании – это не учение об идеях или о системах идей, несущих мировоззренческую нагрузку; это отчасти верно, но в целом дает искаженное представление о предмете. Идеология – это нарратив, с одной стороны, про связь личного и общественного, а с другой стороны – про связь двух языков культуры: веры и идей (познания).

Идеология – это научный контент, изложенный ненаучным (образным) языком. Если говорить о структуре, то идеологию как целостный, многоплановый и сложно устроенный антропологический нарратив можно с известной долей условности представить как взаимодействие трех уровней:

• Картина мира,

• Матрица,

• Технология.

Под «Картиной мира» мы подразумеваем систему ценностей человека, сознательно сформированные мировоззренческие установки, которые служат основой для формирования мотиваций и моделей поведения.

«Матрица» – система ценностей, данная в образной, чувственно воспринимаемой форме (в мироощущении).

«Технология» – инструмент перевода с языка «Картины мира» (мировоззрения) на язык «Матрицы» (мироощущения).

Вводим эти понятия как термины, поэтому пишем с большой буквы – с целью отделить термины от метафоры.

Идеология – это нарратив про создание «Картины мира» (идеи, понимание, доказательство), переходящий в нарратив про веру в Картину мира («Матрицу») и информационную Технологию перевода понимания в веру. Картина мира доказывает, Матрица – убеждает.

Формулируем наш ПЕРВЫЙ ТЕЗИС. Литература – феномен идеологии, имеющий отношение не к производству идей, а к технологии их передачи. Литература – это, если продолжать пользоваться метафорой, не «фабрика идей», а «фабрика превращения идей в образы». Литература специализируется не на производстве идей, а на переводе идей в образы, на переводе языка понимания на язык веры (язык чувств). Литература не производит идеи, она заставляет в них верить, хотя при этом кажется, что именно литература является «фабрикой идей». Это обман наивной культурной оптики.

Уже одно это обстоятельство заставляет задуматься над тем, что же такое литература и каковы ее функции в культуре.

Таким образом, литература в контексте идеологии и культуры, – это Технология. Но это особого рода Технология. Литература в плане информационном гораздо ближе к идеям, к Картине мира, по сравнению с иными видами искусств. Поэтому идеологический потенциал литературы неизмеримо выше.

Идеи, мысли и образы как языки культуры

Поскольку литература является «самым умным» (смыслонасыщенным, семантикоемким) из искусств, имеет смысл разобраться с этим самым «умом литературы». С помощью слова в литературе создаются образы, то есть передаются и воспринимаются чувства; но слово, основной рабочий литературный инструмент, одновременно является инструментом мышления, которому образы противопоказаны (мышление осуществляется с помощью понятий). Иначе говоря, художественное слово, с одной стороны, заточено на образность, а с другой – блокирует эмоциональность своим «понятийным» потенциалом. Слово в литературе – амбивалентно: оно умудряется создавать образы, задействовав при этом потенциал понятий.

Как это происходит?

Между идеями и образами существует некое связующее звено, – информационная единица, которую точнее всего обозначить термином мысль[2].

Чем отличаются мысли-смыслы от идей?

Идеи – это структурированные (систематизированные) смыслы в контексте четко обозначенного принципа познания мира (Картины мира). Идеи – это собранный из мыслей иерархически организованный пазл (объект познания), где каждая отдельно взятая мысль занимает свое, строго отведенное ей место.

Мысли, в отличие от идей, – это не привязанные к принципу познания смыслы, которые, словно кошка, гуляют сами по себе и никак не хотят складываться в пазл, в систему, в Картину мира. Мысли можно применить к любому принципу познания – потому что они живут вне контекста.

За идеи, за которыми стоит претензия на объективное отражение мира, то есть наука, приходится нести культурную ответственность; за взлет мысли, за томления и прозрения «духа», за субъективный взгляд на вещи никто не несет культурной ответственности (мыслить – значит, «не ведать, что творишь»).

Идеи ценятся за объективность, вольные мысли за оригинальность.

За оригинальные мысли и смыслы легко спрятаться (мыслители, малые сии, не ведают, что творят); идеи же разоблачают мыслителя донага, до фигового листочка.

Мысли – рабочий инструмент интеллекта; идеи – рабочий инструмент ума.

От произвольно собранных в кучу смыслов веет «свободой мысли»; от выстроенных идей за версту «несет законом», то есть ограничением свободы. Поэтому мысли и мыслителей люди любят, ибо «малые сии» дарят иллюзии (они «добрые»); идеи и тех, кто их вынашивает, ненавидят, ибо они безжалостно отбирают иллюзии (они «злые»).

Получается, что едва ли не само вещество гуманизма связано именно с мыслями, а идеи – смерть культуре. Это миф, созданный «мыслителями» в отместку за то, что они не умеют думать.

Главным здесь для нас является следующее. Мысли гораздо ближе к образам как языку информации, нежели идеи. Собственно, мысли есть не что иное, как «разбавленные» образами идеи. Мысли – это аморфные идеи, «идеи в тумане», неотформатированные (не встроенные в концепт) идеи. Мысли оказывают более сильное воздействие на чувства по сравнению с идеями. В «туманные» мысли легче поверить, нежели в идеи: в них каждый увидит то, что захочет.

Одно дело приглашение к размышлению (обо всем и ни о чем), приглашение присоединиться к процессу, и совсем другое – извлечение смыслов до такой степени ясности, которая превращает смыслы в идеи, а идеи – в руководство к действию, к принятию решений.

Литература в лучшем случае приглашает к размышлению, в худшем – призывает вообще не думать.

Формулируем наш ВТОРОЙ ТЕЗИС. Ценности – идеи – мысли – образ – стиль: таков идеологический дискурс литературы. В феномен литературы как таковой ее превращает стиль.

Литература – инструмент идеологии, или Кант vs комбат

Как функционирует литература в качестве инструмента идеологии?

Литература – вся мировая литература – держится на одной коллизии. На одном универсальном противоречии. Это кажется невероятным, но это именно так. Еще более невероятным кажется то, что к открытию коллизии, которая стала законом литературы, более всех приложила руку именно русская литература. И в первых рядах был А. С. Пушкин. Об этом будет достаточно много сказано в предлагаемой книге.

Мы любим (это несомненно) и знаем (как нам кажется) русскую литературу, но ничего не знаем и знать не хотим о законе, который ее сформировал. Странно, не правда ли? Какой-то подозрительно лишний закон, который я условно назову «Кант vs комбат».

Чтобы разобраться в этом непростом вопросе, обратимся «идеологическому» стихотворению Ю. Друниной «Комбат», 1943 г.[3] Во избежание недоразумений, сразу же скажу, что я с большим уважением, с пониманием (как мне кажется) отношусь к поэзии Ю. Друниной. Однако к нашему разговору поэтесса сама по себе не имеет никакого отношения. Вместо ее стихотворения можно взять тысячу других. Дело в коллизии, а не в Друниной. При этом Друнина ярко, с присущей ей солдатской прямотой, воплотила коллизию. А это нам и надо.

Мысль (продукт интеллекта) поэтессы ясна: на войне как на войне, всякое бывает; на войне хорошо то, что работает на нашу победу. Сам человек – средство для достижения победы – если, вы хотите победить, конечно. Комбат сделал то, что однозначно работает на победу. Следовательно, «никто его не смеет осуждать». Вины комбата нет. Он поступил в соответствии с моралью, «по понятиям» того времени. Комбат – воин, а не сопливый мальчишка. Других не жалеет, да; но и себя не щадит.

Таков поэтический приговор.

За мыслью сквозит идея (продукт разума), которая для Друниной не актуальна, но которая заставляет посмотреть на ее мысль в контексте высших культурных ценностей (то есть с точки зрения разума). Приведем популярную аранжировку категорического императива Канта: «Человек всегда должен быть целью и никогда – средством». Это высший (абсолютный!) принцип нравственности, противоречащий морали комбата. Кант, а не комбат, выступает подлинным субъектом культуры.

Девятнадцатилетняя Друнина с открытым забралом вступает в конфликт с матерым мудрецом Кантом. По Друниной получается: если ты задался целью победить фашизм, то человек неизбежно превратится в средство. Не по вине комбата, а по логике вещей, по логике жизни. Хочешь победить врага? Надо скорректировать цель, сердцевину культуры. Вечную и, чего греха таить, несколько абстрактную цель-императив «Человек» придется заменить (временно, конечно, временно!) на сиюминутную и конкретную «Победа». При этом долгосрочная цель, на первый взгляд, никуда не исчезла, и она не противоречит императиву. Победим врага – вернемся к человеку. Пусть Кант подождет, пока не до него.

Кант на словах выступает за Человека как точку отсчета, а комбат – на деле. Кто матери-культуре более ценен?

Комбат, вот кто. Наивная культурная оптика видит мир перевернутым с ног на голову.

Дьявол сокрыт в деталях, или, иначе, все на свете состоит из роковых нюансов: кажется, что комбатовская цель – победа над фашизмом! – развязывает руки тем, кто хочет добиться цели «по Канту». Кант – стратегия, комбат – тактика. В таком случае уже комбат, готовый отдать жизнь за свои убеждения, становится субъектом культуры. Хотите мира по Канту – зовите на помощь комбата. Философы понапридумывают, а комбаты воплощают.

Но тут также сокрыт роковой нюанс. Комбатовская цель достигается любыми средствами, что означает: средства в принципе могут подменить цель. По Канту – не могут; по комбату – могут и должны. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить. Кант забыл, комбат – нет.

Комбатовская цель (Победа над фашизмом) – это средство для кантовской цели (Человек); кантовская цель для комбата – пустая фикция, фантом, происки слюнтяев и врагов, проявление слабости. Никто не смеет осуждать комбата, даже Кант.

А вот комбат Канта – смеет, так сказать, право имеет.

Ох, уж эта наивная культурная оптика…

Ставим вопрос ребром. Кто является подлинным субъектом культуры? Кто прав: Друнина-комбат или Кант? В силе Бог или в правде? (Вопрос правоты и веры в нее – это уже чисто идеологический вопрос.) «Кант vs комбат», «нравственность vs мораль», коротко говоря.

Давайте расставим все по своим местам, с головы на ноги. Если прав Кант, то и у комбата появляется шанс. Если прав комбат, то «Победа» над фашизмом станет способом уничтожения «Человека». Если Кант прав, то комбат, хоть без вины, но «все же, все же, все же» (великий кантовский нюанс в аранжировке Твардовского) виноват (чего нет в стихотворении Ю. Друниной). Тот, кто воюет за истину (Человека), а не только за Победу над фашизмом (в этом лишь толика истины), должен чувствовать свою вину за то, что пусть невольно, согласно бесчеловечной логике вещей, но все же, все же, все же предал императив Канта – суть гуманизма.

Суть гуманизма не в Победе над фашизмом, а в том, что Человек – цель.

Если в комбатовской цели не присутствует цель Канта, то комбат превращается в носителя зла; если присутствует – то в носителя добра. Таков культурный приговор комбату. Комбат, конечно, должен вносить свой вклад в Победу, обязан выполнять свой долг, но не с оскалом фанатика, а со вселенской скорбью в душе. Комбат должен быть Человеком.

Кант, высший субъект культуры, прав как культурфилософ; Друнина права как поэт и бескомпромиссный, но наивный, антифашист. Кант прав с позиций разума, нравственности и культуры, Друнина права интеллектуально, морально и эмоционально.

Перед читателем возникает проблема выбора. «Кант vs победоносный комбат».

Наш ТРЕТИЙ ТЕЗИС таков. Подлинный субъект культуры всегда ориентируется на нравственный императив Канта как высшую культурную ценность; следовательно, моральную позицию любого комбата следует изображать и оценивать с нравственных позиций Канта. В противном случае поэтическая победа обернется культурным поражением – моральная победа обернется нравственным поражением.

Таков закон великой литературы.

Писатель почти всегда занимает позицию условного комбата, превращая литературу в служанку политики, патриотизма, красоты, религии, семьи, чего там еще.

Критик должен, обязан оценивать писателя с позиций Канта.

Вот зачем нужна критика.

Литература – вечная служанка идеологии?

Здесь мы остановимся и спросим себя: что мы сейчас обсуждали? Где в нашем обсуждении литература?

Когда читатель воспринимает стихотворение, то обсуждение его содержания, как правило, сосредоточивается в семантическом зазоре между истиной Канта и правдой-маткой комбата (общим и частным, целью и средством). Обсуждать качество этической идеи – значит обсуждать не стихотворение Друниной, а ценности культуры. В подобном обсуждении подлинный предмет литературы (стиль) отсутствует, потому что как бы растворяется в содержании. Это с одной стороны. С другой стороны, стиль работает на продвигаемый автором смысл, следовательно, обсуждать стиль вне смыслового контекста – некорректно. Принять стиль Друниной можно только вместе со смыслом.

Обсуждать можно и нужно веру поэтессы в свои мысли (или идеи). Ее пафос (идеи (мысли) + вера в них), как говорили когда-то теоретики советской школы[4]. А также стиль, который и реализует то, что мы назвали пафосом.

А это уже чистой воды идеология (за вычетом стиля). Друнина выступает как политрук. Тот, кто принимает ее мысли, также разделяет убеждения политрука; тот, кто не принимает, выступает с иных идеологических позиций. Если вы (с помощью Канта) обнаруживаете более высокий культурный смысл, стихотворение резко утрачивает художественную ценность. Таков закон литературы.

Так или иначе, обсуждается не стиль; обсуждается идеология с определенных идеологических позиций. Спорить можно бесконечно. Но где здесь литература?

Необходимо зафиксировать тот момент, который неизбежно делает литературу идеологией. Поэтесса не отвечает, не несет ответственности за качество Картины мира; я художник – я так вижу, как говорится. С поэта взятки гладки: какой с него спрос? Не читают поэты Канта, даже презирают его на всякий случай, но почему-то считают себя вправе вступать с ним в спор. Малые сии не ведают, что творят. И наивность они часто почитают за большое литературное достоинство. Но! В реальности смыслы не бывают бесхозными, они всегда приведены в определенный идеологический порядок.

Друнина заражает своей верой в идеи-мысли (истинные или ложные). Вера в идеи (или праидеи – мысли), которые, обращаясь к каждому персонально, способны сплотить общество, становясь при этом реальной силой, делает литературу идеологией.

Литература становится проводником идеологии. Качество идеологии – это уже философско-культурологический, а не литературоведческий вопрос. Стихотворение «Комбат» впечатляет как образец советской идеологии «человек ничто, Родина все», «сначала думай о Родине, потом о себе», «кто не с нами, тот против нас». Но если соотнести идеологию с культурной ценностью (человек есть цель, но не средство), то ложный смысл делает и пафос ложным. Здесь уже никакой стиль не спасет.

В таких случаях говорят: стихотворение осталось в своем времени. Наступило иное время, пришла более универсальная идеология – прежняя стала неактуальной.

NB. Я не сказал, что Друнина плохая и что ее стихотворение никуда не годится. Я сказал другое: на беду Друниной, в мире существует Кант.

Писать стихи – не мешки ворочать. Это большой культурный труд.

Существует иная идеологическая возможность. Некоторым особо чутким к поэтическому слову творцам удается «отделить» форму (стиль) от содержания, наделить форму функциями содержания (сделать стиль важнее смысла). В качестве примера укажем на стихотворение Б. Пастернака «Сумерки… Оруженосцы роз», 1913. Но бессодержательное «чистое искусство» (корифеи которого ранний Пастернак, поздняя Цветаева, В. Набоков, С. Соколов) – не является исключением из правила «литература есть форма идеологии». Если стиль важнее содержания, следовательно, средство важнее цели. Человек уже не цель, а материал для Его Величества Искусства (стиля). Vita brevis est, ars longa. В результате мы имеем «Кант vs „эстетический“ комбат». «Чистое искусство» – это также идеология, также весьма неоднозначная, дискуссионная и агрессивная.

Литература не может быть служанкой даже «чистого искусства». Грязное это дело.

Формулируем наш ЧЕТВЕРТЫЙ ТЕЗИС. Литература, претендующая на статус великой, не может быть служанкой идеологии (любой), продвигая архаическую моральную формулу «человек есть средство, но не цель».

Литература – это способ прикоснуться к истине

А бывает ли так, что идеологическая Картина мира, которой придерживается художник, не противоречит научным (условно – кантианским) представлениям о ней? Бывает ли так, что Картина мира определенного художника ближе к истине, чем остальные? Бывает ли так, что художник и доказывает, и убеждает одновременно, делая это на пределе человеческих возможностей? Бывает ли так, что идеология, а вместе с ней и произведение, переживают свое время? Бывает ли так, что литература не служанка, а способ познания? Может ли литература дорасти до Канта и развивать его идеи? Может ли литература перестать быть служанкой?

Конечно, может и бывает. Когда мы говорим о классике, мы имеем в виду именно это. В случае совпадения позиций ценности – идеи – образ – стиль мы получаем шедевр, подлинную гармонию смысла и стиля. Таких шедевров в литературе мало. Они возникают тогда, когда поэту и писателю удается за счет личного ресурса усвоить сложнейшую гуманистическую Картину мира и поделиться своей верой в нее с читателем. Универсальность идеологической картины мира становится художественным качеством произведения. Никто не называет Пушкина, Лермонтова, Л. Толстого, Достоевского или Чехова идеологами, а зря. Их творения в высшей степени идеологичны; но их идеологическая направленность незаметна именно потому, что универсальна: они включают в себя и библейский, и кантовский, и друнинский дискурсы. Все это мы видим, например, в стихотворении А. С. Пушкина «Я вас любил». И уж конечно – в «Евгении Онегине». В следующем своем материале я покажу это на примере «Капитанской дочки».

Ведь что такое «лишние люди», величайший феномен, открытый русской литературой, с точки зрения информационной технологии? Это личности, которые относились к себе, то есть к ресурсу человека в принципе, в кантианском ключе – как к цели; по этой причине для всех остальных, рассматривающих человека как средство, они были лишними, слишком умными. Даже Петруша Гринев, даже Гришка Мелехов. Тот, кто относится к себе и другим как к цели, обречен испытывать комплекс «горе от ума». Тип или модель «лишних людей» – колоссальный идеологический ресурс, дарованный нам великой литературой.

Наши классики дали потрясающие образцы умной литературы, которая пробуждает умные (противоречивые) чувства. Не игра интеллекта, а поиски Картины мира, которая стала культурным кодом русской цивилизации, – вот чем ценно творчество великих классиков.

Наш ПЯТЫЙ ТЕЗИС гласит: Литература, ставящая во главу угла Человека как цель, становится не служанкой, а способом прикоснуться к истине.

Истине служить нельзя. Отношения с истиной навсегда избавляют субъект культуры от комплекса служаки (комбата).

Именно такая литература является элитарной. Великой. Именно такая литература необходима для изучения в школе и университете. Именно такая литература развивает мышление, и у читателя появляется шанс обнаружить в себе личность. Именно такая литература спасет мир, если его способно что-нибудь спасти.

Именно такую литературу надо сегодня делать. Именно на это надо ориентировать молодых писателей и читателей.

Ихтиолог vs рыба

В нашей работе мы говорим о том, что представляет собой категория содержание применительно к литературе и какова его структура (универсалии-истины-Кант vs правда-матка-комбат). Проблема содержания и его структуры тесно связана со способом существования художественного содержания. Настолько тесно, что многим проблема содержания кажется надуманной, не имеющей отношения к художественности. Как это идеи переходят в образы? Ну, вот как? Что это за чудеса?

Ведь наука и искусство говорят на разных языках. Наука говорит на языке абстрактно-логических понятий, искусство – на языке образов. Можно ли на языке образов передать идеи Канта или комбата?

Да, такая проблема существует, и мы сейчас ее коснемся.

Давайте перейдем на язык образов, если писателям так понятнее. Писатель (особенно поэт) – это рыба: плывет туда, не знаю куда, но приплывает туда, куда надо. Але-оп. То ли чудо, то ли фокус.

Ученый – это ихтиолог: он изучает повадки рыб и знает о них куда больше, чем рыбы о себе.

Я себя в шутку называю ихтиАндром. Я ведь Андреев, древнегреческое слово «ἀνδρός» (по-нашему можно прочитать как «андрос») означает «мужчина». Намекаю на то, что могу жить в режиме и рыбы, и ихтиолога. ИхтиАндр – это земноводное. Типа писателеученый или ученописатель. Кто сказал, что между писателем и ученым фатально нет связи и понимания? Связь есть.

Идеи (язык ихтиолога) адресованы уму-разуму, образы (язык рыбы) – чувствам. В принципе – это суть проблемы. Писателей особенно волнует именно этот «волшебный момент» перекодировки, перехода с одного языка культуры (абстрактно-логического, научного) на другой (иррациональный, образно-литературный). Эта проблема формулируется не как «Кант vs комбат», а как «Идея vs образ», «Ум vs душа», «Ихтиолог vs рыба». В таком ключе. Это проблема литературы как Технологии.

Нельзя сотворить образ (епархия рыбы) и при этом не выразить идею (епархия ихтиолога). Это не-воз-мож-но. Почему – это, опять же, отдельный вопрос, он уведет нас еще в одну сторону. Это вопрос взаимодействия психики и сознания, но простым, не обученным рыбам такое неинтересно; им интересно такое: вот выдал писатель эмоцию (помолился, проклял, поненавидел, полюбил, разочаровался – по 50 оттенков на позицию) – и все ихтиологи мира начинают разбирать, что он там начудил. И это, конечно, «доказывает», что поэт-рыба посрамил высоколобых ихтиологов. И учиться не надо, и гениальной рыбой можно стать. А какой с рыбы спрос?

С нее, скользкой, взятки гладки.

Да, писатели-поэты-рыбы, как правило, не способны мыслить, они заточены на передачу ярких переживаний в оригинальных образах. Но! Переживания наши – это результат работы ума (салют ихтиологам). Есть умные чувства (тонкие глубокие, противоречивые), а есть глупые и примитивные. И рыбы, соответственно, есть крупные (умные), а есть мелочь пузатая (с одной извилиной). Умные рыбы воспитывают чувства с помощью ума, глупые (душевные, по их мнению) пытаются изолировать чувства от ума. Писатели, возможно, и не подозревают о наличии умных чувств, но они существуют как объективная реальность. Это закон.

Мы привыкли говорить образ, имея в виду, что он, в отличие от понятия, является носителем эмоций и чувств. Однако образ в такой же мере способен быть носителем идей.

Правильнее говорить о синтетическом мыслеобразе, об «образной идее»; иначе говоря, образ следует понимать как мыслеобраз, и никак иначе.

Что я предложил в данной своей работе?

Я предложил принципиально оценивать «рыбьи мыслеобразы» (воспитание чувств) по высшей шкале ума, по шкале ихтиолога (по Канту, условно). Писатели, страстно переживающие по поводу того, что «человек есть средство», – это уже пройденный культурный уровень, низший, комбатовский (условно).

Те, кто способен переживать (создавать высокий строй чувств, сложные эмоции) по поводу «человек есть цель», – это высший культурный уровень.

Рыбу не спасает от необходимости мыслить то, что она рыба. Плоха та рыба, которая не стремится быть если не ихтиологом, то ихтиандром (я не о себе, разумеется; я о законе). Чем умнее писатель, тем глубже, противоречивее его образы (об этом подробнее в следующем моем материале). Это закон.

Да, для рыбы закон не писан. Тем хуже для нее, ибо: закон работает. На то он и закон.

Да, это схема. Но она работает – в каждом конкретном случае. Sapienti sat.

Содержание, утверждаю я, не зависит от художника (рыбы). Не рыбье это дело. Но умный художник всегда выберет закон, а не свою «рыбью долю», всегда займет сторону ихтиолога.

Ум дает качество образам. Качество писателя – его ум (хотя кажется, что умение создавать образы). Никакой душевной тонкости не существует отдельно от ума; именно ум – предпосылка точности.

Вся современная литература, с моей точки зрения, «работает» на уровне комбата – эстетического, религиозного, политического, развлекательного: на выбор. Поэтому я утверждаю: современная литература по меркам Канта «гонит порожняк». Тексты устаревают уже на стадии замысла. Все пишут о прошлом, словно какие-то злые чары опрокинули нас в допушкинский этап развития литературы. (Да, не исключаю, что уже существуют великие тексты. Я их не видел. Но они точно будут. Ихтиологи в помощь.)

Если кому-то нравится такое положение вещей – он его принимает.

Мне – не нравится. Я пытаюсь обратить на это внимание тех, кому это интересно. Во имя великой литературы.

В общем, Кант (читай – Пушкин) – это наше все.

Формулирую ШЕСТОЙ ТЕЗИС. В конечном счете, ум, определяющий качество содержания, определяет и качество образов. Содержательные образы не могут существовать отдельно от содержания: это нонсенс.

Ключевые смыслы нашей идеологии

Если мы хотим поддерживать нашу культурную традицию, продвигать культурный код нашей цивилизации – добро пожаловать в кантианское измерение.

Теперь про кантианское измерение, про Картину мира подробнее.

Представление о сущности и структуре идеологии позволяет нам сравнить идеологические потенциалы Запада и России в ключе если не гарантированно объективном, то максимально удаленном от субъективности, – хочется думать, максимально научном (с поправкой на то обстоятельство, что ученые также подвержены идеологическому воздействию).

«Матрица» культивирует бессознательное отношение к миру; «Картина мира» – сознательное. При этом важно понимать, что качество «Картины мира» (качество системы) напрямую не определяет качество «Матрицы» (качество интуитивного восприятия системы). Определяет в конечном счете, но не обязательно здесь и сейчас.

Качество «Матрицы» может быть как выше, так и ниже качества «Картины мира».

Вот этот зазор между уровнями идеологии критически важно иметь в виду, когда мы сравниваем идеологический потенциал Запада и России.

Нам уже неоднократно приходилось писать, что зерно западной «Картины мира» можно описать с помощью формулы «не в Правде Бог, а в Силе». Их культурный код направлен на упрощение мира и человека – не на адекватное, а на упрощенное восприятие реальности. В данной статье нет места, чтобы комментировать и раскрывать культурфилософскую формулу, поэтому придется ограничиться сказанным.

Зерно нашей «картины мира» зеркально противоположно: «Не в силе Бог, а в Правде». Наш культурный код отражает сложность реального мира и амбивалентно устроенного человека. Наша «Картина мира» более сложна и при этом более объективна в силу своей ориентации на многомерность и противоречивость мира и человека. Следовательно, восприятие нашей «Картины мира» (Правда, Истина, Справедливость) требует больших умственных затрат и усилий – требует ресурсов не только интеллекта, воспринимающего мир (объект) как систему, но и ума, воспринимающего мир как внутренне противоречивую целостность.

Западная «Матрица» в силу своей «простоты» (цена которой – оторванность от реальности) оказалась привлекательнее нашей. Востребованность и популярность их storytelling'ов выше, чем наших. Они более технологичны, а кажется, что они умнее нас и вследствие этого более успешны. Пока что в сфере идеологического противостояния создается впечатление, что побеждает коллективный Запад, потому что их «матрица» громко говорит с миром простым, доходчивым, ярким и убедительным языком. Их storytelling (кино, литература, массовое искусство, массовая культура) весьма эффективно доносит смысловой посыл «не в правде Бог, а в Силе». Следует признать, что Голливуд (при всех нюансах) – это не столько фабрика грез, сколько фабрика идеологии, фабрика storytelling'ов, повествующих о торжестве Свободы, за которым стоит культ Силы.

Они научились преподносить свою идеологию как более успешную. Их «матрица» эффективнее, а кажется, что их идеология лучше, потому что они умнее. В идеологическом противостоянии они вывели из игры (нейтрализовали, низвели до уровня нулевой эффективности) главный компонент и высший уровень идеологии – работу над созданием «картины мира». Поэтому многим кажется, что они побеждают, что они успешнее.

Позволим себе продемонстрировать на одном примере, как «Картина мира» формирует «Матрицу» с помощью «Технологии». Если попытаться в трех словах изложить все, что мы сказали об идеологии (то есть технологично перевести нашу «картину мира» и «матрицу» в доступный всем лозунг), то применительно к России слова будут такими: «Родина. Правда. Победа». По виду это простой, но по содержанию сложный лозунг.

Родина – это концепт, идейная квинтэссенция «картины мира». Без Родины, которая несет миру свет Истины, все остальное теряет смысл. Понятие Истина глубинно связано с понятием Родина.

Правда – это квинтэссенция «матрицы», состоящей уже не из «вещества» идей, а из «вещества» убеждений. Правда – это вера в правоту Родины. Вот почему скульптура «Родина-мать зовет!» воспринимается нами как сакральная.

Победа – это цель и результат нашей идеологии, опорные точки которой Родина и Правда.

Локализуем понимание идеологии: это восприятие своей Родины в свете Правды, что позволяет всем и каждому стремиться к Победе. В данном случае идеология выступает в качестве философии патриотизма. Мы ратуем за торжество Правды (высших культурных ценностей), поэтому открыто выступаем за доминирование высших культурных ценностей, за диктатуру культуры. У нас есть моральное право выступать за диктатуру культуры, потому что мы открыты и честны перед собой, миром и наукой, инструментом познания истины.

Три ключевых кодовых слова, выражающих суть идеологии Запада, их credo, будут совершенно другими. Наши «партнеры» не спешат их афишировать, произносить вслух. Попытаемся объективно перевести их реальный идеологический контент в адекватный лозунг. По нашей версии слова должны быть такими: «Свобода. Сила. Удовольствие» (как вариант «Свобода. Деньги. Кайф»). За ними скрывается установка на диктатуру натуры, диктатуру «религии наоборот».

Что сообщают о себе наши идеологические противники и что утаивают?

1. Их сообщение звучит настолько шокирующе цинично, что они, избегая репутационных рисков, никогда не озвучивают все составляющие формулы, и ограничиваются только первой, наиболее привлекательной частью: Свобода. Они манипулируют информацией. С какой целью? С целью скрыть главную, содержательную часть: Силу. Под брэндом Свобода, увековеченном в статуе Свободы на острове Свободы, они продают Силу и Удовольствие. За ценностью культуры (Свобода) они скрывают ценности натуры (Силу и Удовольствие). При этом имеют имидж лидера цивилизации. Стоит признать: это триумф манипуляции.

2. Полная формула успеха – Свобода. Сила. Удовольствие – являет себя во всем блеске не для всех, а только для тех, кто согласен так жить. Кто не согласен, того силой заставляют жить в соответствии с заявленным credo или силой уничтожают. Ничего личного, только Сила.

3. Почему они прибегают к манипуляции? Потому что на самом деле ницшеанская идея абсолютизации Силы является аморальной, несправедливой, докультурной, не соответствующей интересам большинства, и идею могут заставить работать только силой. То, что начинается как культ Силы, заканчивается культом фашизма. Они хотят сделать всех одинаковыми, одинаково послушными, гребут всех под одну гребенку, не давая ни единого шанса инакомыслящим. Они могут предложить только «инклюзивный капитализм» как вариант вечного торжества Силы и «цифровое рабство» как следствие. Никакого иного «образа будущего» наши «партнеры» предложить не в состоянии. Это индивидоцентрический тоталитаризм, тоталитаризм во имя Силы, который является условием их победы. Иначе говоря, наши противники скрыто выступают за диктатуру натуры (Силы), прикрываясь Свободой как лозунгом из арсенала культуры.

4. Будущее мало заботит индивида, который искренне убежден в том, что после него хоть потоп. Будущее для индивида – это категория, которая способна ограничить сегодняшнюю Свободу. Поэтому «долой будущее» – это неписаный лозунг «либерального индивида», наивный и беспощадный одновременно. Что значит «долой будущее»?

Это сакральное «остановись, мгновение», тот самый «конец истории», который провозгласили либеральные философы. И индивид точно знает, когда он даст команду мгновению остановиться: тогда, когда за свои деньги он приобретет бессмертие. Для тех, кто исповедует культ денег и силы, бессмертие в XXI веке стало новой религией, «религией наоборот». Идея бессмертия – вот новая смертельная опасность.

5. Надо адекватно воспринять скрытый (реальный) смысл сообщения «сильных мира сего», который они, впрочем, уже давно не скрывают. Он сводится к тому, что мир может быть исключительно однополярным, кто силен – тот и прав, никакой иной идеологии, кроме индивидоцентризма, Запад не примет. Верить в Правду Силы и при этом не применять Силу невозможно. Их «Картина мира» не предполагает мирного существования. Их «Картина мира» предполагает тотальное доминирование – войну и победу сильного над слабым.

В принципе это все, что необходимо знать об их «Картине мира».

А теперь присмотримся, как работают некоторые идеологические механизмы. Если предложить миру одно ключевое кодовое слово, выражающее суть идеологии, то мы получаем «Родина» vs «Свобода». И в такой «рамке» мы проигрываем на ринге бой, в котором оценивает массовое (матричное) сознание. Они так и делают, и мы проигрываем.

Но если предложить миру три ключевых слова, выражающих суть идеологии, то мы получаем «Родина. Правда. Победа» vs «Свобода. Сила. Удовольствие». И если мы сумеем навязать им свои правила игры (три вместо одного), то, несомненно, на глазах всего мира победим мы. И самое интересное: если мы сумеем это сделать, то мы их переиграем, используя их же технологии. Ведь эта троичность (тезис-антитезис-синтез), зерно научного диалектического дискурса, – дело рук их технологичной цивилизации.

Уже в рамках триады они нам проигрывают. Вот мы и предлагаем: индивидоцентризм (тезис) – социоцентризм (антитезис) – персоноцентризм (синтез). Мы предлагаем выигрышный для себя вариант.

А если предложить миру противостояние концептов, выражающих суть идеологии, то мы получаем «Не в силе Бог, а в Правде» vs «Не в правде Бог, а в Силе». Мы предлагаем честный бой, за которым будет следить весь мир. Чем больше информации, тем меньше у них шансов.

А если пойти еще дальше и предложить битву «Картин мира» («персоноцентрическая Картина мира» vs «индивидоцентрическая Картина мира»), то шансов у них нет никаких.

Делаем вывод (СЕДЬМОЙ ТЕЗИС): западные идеологи переигрывают нас не потому, что они умнее и дальше нас продвинуты в научном плане, а потому, что хитрее, то есть потому, что тяготеют к манипуляции, технологичному мошенничеству. Следовательно, секрет нашей победы заключается в том, чтобы навязать идеологическое соперничество в максимально открытом и содержательном формате. Понятно, что они никогда на это не пойдут, ограничившись противоборством в рамках «Матрицы». Им выгоднее отменить русскую культуру и идеологию, что они и делают.

Какая идеология нужна России?

России нужна эффективная и победоносная идеология: «Родина. Правда. Победа».

Нам нужна такая идеология, которая рано или поздно заставит Запад уйти в глухую оборону. Нам нужен персоноцентризм. Такой вариант идеологии можно рассматривать как универсальный; вместе с тем в нем присутствует аспект (идеологический угол зрения), который можно назвать военномобилизационным. Он помогал нам побеждать во всех Отечественных войнах. Однако на смену времени военному неизбежно приходит мирное время: собственно, за это и воюем. Мирная жизнь, казалось бы, должна доказать справедливость и преимущества нашей идеологии. В реальности же наша мирная «матрица» оказалась не очень жизнеспособной. Лозунг «Родина. Правда. Победа» работает в военное время, во время героев, поэтому «горячую» Великую Отечественную войну мы выиграли; но вот последовавшую затем войну «холодную» проиграли. Почему?

Корень проблемы в том, что мы попали в гносеологическую и психологическую ловушку. Мы победили, и после этого поколение победителей (героев) получило право «расслабиться», превратиться в мирных обывателей – поесть, поспать, повеселиться, получить удовольствие от мирной жизни. Таков был неписаный общественный договор. За что мы воевали, смотрели смерти в глаза? За то, чтобы не воевать, а наслаждаться мирной жизнью. Если понимать наслаждение мирной жизнью как потребление и потребительство, то мы в мгновение ока проигрываем Западу, ибо он является мировым чемпионом и законодателем мод в выстраивании общества потребления, «матрицы потребления». Мы победили – чтобы тут же проиграть. Запад выигрывает у нас гонку в проекте «мир как потребление», потому что потребление (удовольствие, кайф) – это проекция индивидоцентризма.

Потребление как главный итог и главная цель нашей Победы: вот наша коренная идеологическая ошибка. Определение качества жизни уровнем потребления, то есть определение ценностей культуры мерками индивида, – это «игра по правилам индивида» и по праву сильного.

Таким образом, их «Матрица» показала свою эффективность и успешность именно в мирное время, которое на деле является всего лишь фазой военного времени. Лозунг «Родина. Правда. Победа» в мирное время работает уже не так эффективно, потому что это военно-мобилизационный лозунг. Как адаптировать лозунг «Родина. Правда. Победа» под задачи мирного строительства? Если не потребление, то что следует рассматривать в качестве главного итога и главной цели нашей Победы?

Это идеологический вызов, и его необходимо принимать.

Если в качестве главного итога и главной цели нашей Победы рассматривать не потребление, а раскрытие человеческого потенциала, то приоритетной становится проблема личностного роста. Главный социальный ресурс – личностный рост человека. Это информационный ресурс, который определяет экономику, политику и ценностные приоритеты общества. При такой постановке вопроса понятия «победа», «мобилизация», «потребление» меняют свой смысл. Военная мобилизация должна гибко трансформироваться, чтобы уступить место культурной мобилизации. Не расслаблению и потреблению – а мобилизации, только другой. Полагаем, что лозунг мирного времени может быть таким: «Родина. Личность. Счастье». Борьбу за Победу как условие Счастья должна сменить борьба за Счастье как условие Победы.

И это лозунг не героя и не индивида, а личности. Одна мобилизация должна сменять другую, образуя некий непрерывный мобилизационный цикл. Именно так: жизнь как мобилизация, как максимальная самоотдача: это не благое пожелание, это условие выживания. Смысл жизни в борьбе. Кто перестал бороться, тот проиграл.

Победа – это заслуженное право не на отдых и кайф от ничегонеделания, право на уклонение от мобилизации; прежде всего это право на счастье, и это право необходимо реализовать с помощью культурной мобилизации. Это закон, информационный закон, который становится идеологическим законом. А отдыхать когда же?

Отдых в структуре потребностей личности нельзя рассматривать как образ жизни; скорее, отдых представляет собой некий переходный этап-эпизод, где ценится искусство накапливания сил перед последующим мобилизационным рывком, военным или культурным (военно-культурным). Как только отдых становится образом жизни, отдыхом ради отдыха, как только голова ничем не занята, а воля пребывает в расслабленном состоянии, как только эпизод превращается в этап жизни, наступает время «матрицы индивида». Приходит время поражения. Не наше время. Время наших врагов.

Наша «Матрица» всегда должна пребывать в активном, деятельном состоянии. В этом и есть суть персоноцентризма. Личность – это и про Победу, и про Счастье, и про Родину. Где Родина, там и Счастье, где Счастье, там и Победа. Если победители не ориентируются на общество, в котором права личности выше прав потребителя-индивида, они проиграют борьбу за мир, доставшийся в результате Великой Победы. Пример СССР доказывает это со всей очевидностью. Иногда кажется, что СССР и нужен был затем, чтобы доказать необходимость персоноцентризма. Что развалило Советский Союз?

Отсутствие идеологии персоноцентризма. Отсутствие культурной мобилизации. Отсутствие нашей «Матрицы», и это «свято место» мгновенно заняла индивидоцентрическая «Матрица» врага. Мы получили культ потребления вместо культа личности (в хорошем смысле этого понятия). Индивидоцентризм побеждает, если ему не противостоит персоноцентризм. Пусть этот трагический эпизод нашей истории будет нам уроком.

ВОСЬМОЙ ТЕЗИС: нам нужна эффективная и победоносная идеология, ориентированная на диктатуру культуры, которая существует в двух вариантах: военном и мирном. Одна мобилизация (культурная) должна сменять другую (военную), образуя непрерывный мобилизационный цикл, который можно назвать социальной мобилизацией.

Что такое литература и литературная критика

В заключение предложим свое – персоноцентрическое – определение литературы (предлагаем считать это ДЕВЯТЫМ ТЕЗИСОМ). Художественная литература – это форма идеологии, которая представляет собой информационную технологию превращения идей в образы (смысла – в чувство) с помощью стиля; литература не производит идеи, она заставляет в них верить; в таком своем качестве литература является наиболее эффективным способом духовного производства человека (инструментом превращения индивида в личность) посредством утверждения нравственного императива «человек есть цель» через конфликт с моральным императивом «человек есть средство».

Литературная критика – это звено, которое связывает Картину мира и Матрицу (литературу). Познавательная (научно ориентированная) критика – это оперативное литературоведение, цель которого с помощью определенной методологии выявить в литературе культурно значимое (ценностное) и эстетическое (стилевое) начала. Такая критика наиболее объективна, но вместе с тем идеологична.

Эссеистическая (эмоциональная) критика, которая существует как литература по поводу литературы, как впечатления по поводу впечатлений, как произвольное дублирование Матрицы, не является в полной мере деятельностью, совместимой с культурной ответственностью. Цель такой критики – привлечь внимание к произведению (явлению), а не исследовать его сущность. Такая критика в значительной мере субъективна, поэтому откровенно идеологична.

Наконец, критика, выполняющая функцию рецензирования, ставит себе целью привлечь внимание к произведению по сугубо прагматическим причинам: за деньги, во имя корпоративных интересов и т. д. Рецензирование зачастую является способом откровенной манипуляции читательским вниманием. Такая критика представляет собой «низший» вид критики, если можно так выразиться.