Читать книгу Нелегал - Андрей Трушкин - Страница 2

Все-таки его застукали. Надо же – в последний день и такое… Сёмка воровато оглянулся. Может быть его подвел слух? Нет, совершенно точно он слышал, как ворота большого зала дацана хрипло скрипнули. Вот за стеной послышались шаги. Сёмка скатал один из свитков, который он читал, и ринулся было к шкафу, чтобы положить их на место, но тут же сообразил – если монахи идут в библиотеку напрямик, то уйти ему уже не удастся. Пришлось драпать тем путем, которым он сюда проник.

Закинув свитки за пазуху, Сёмка стал карабкаться по строительным лесам, сооруженным вдоль одной из стен. Если бы не ремонтные работы, черта с два он бы читал атлас тибетской медицины, тем более ночью. Странно, как же они догадались? Может быть, он не очень аккуратно складывал свитки? Думать об этом пока было некогда. Сёмка отодвинул одну из досок – открылся вход в чердачное помещение. Едва он успел подтянуться на руках и задвинуть доску, как внизу замелькали отсветы факелов и послышались торопливые, легкие шаги монахов.

Вообще-то входить в библиотеку с огнем строжайше воспрещалось, и нарушить это правило можно было только при чрезвычайных обстоятельствах. Выходит он, Сёмка, и стал этим самым чрезвычайным обстоятельством.

Вытянув руку вперед, чтобы не шарахнуться головой о балку, Сёмка шел по чердаку. Значит, домой он уже зайти не успеет: наверняка его ищут и там. Хорошо, что он взял с собой паспорт и деньги на билет. Без этого все пути к отступлению были бы отрезаны. Но пока нужно выбраться из дацана.

«Черт, – обожгла его мысль. – А что же делать со свитками?» Древние, почитаемые всем буддийским миром, свитки болтались у него за пазухой, будто огурцы у мальчишки, промышляющего в чужом огороде. Обратно вернуть реликвии теперь никак не получится. Оставить здесь, прямо на полу… Нет, рискованно. Вдруг рабочие не поймут, что это такое, или наступит кто-нибудь ненароком. Сёмка остановился и огляделся. К счастью, его глаза привыкли к темноте, и ориентироваться стало легче. Здесь, на чердаке, пока все было тихо. Время у него есть. Пока монахи откроют шкаф, пока пересчитают все свитки, пока выяснят, что нескольких не хватает… Да, минут десять у него есть точно. Но от свитков нужно избавиться немедленно.

Сёмка провел рукой по одной шершавой балке, перешел к другой. Вот, пожалуй, – то, что нужно. В мощном теле дерева строителями дацана была вырублена длинная прямоугольная выемка. Вероятно, здесь хотели укрепить какую-то перекладину, но позже отказались от этой мысли, а выемка осталась. Сёмка приподнялся на цыпочки и пошарил там рукой. Отлично. Никакой влаги, выходит крыша в этом месте не протекает. Кроме того, ниша изнутри имеет форму ступеньки. Свитки оттуда не выпадут ни при каких обстоятельствах. Осторожно вынув из-за пазухи драгоценные манускрипты, Сёмка закутал их в свой несвежий платок, мысленно прося всех буддийских богов простить его за такие кощунственные действия.

Свитки легли ровно, будто выемка специально под их размер и делалась. Сёмка вздохнул и быстрыми, осторожными шагами прошел к тому месту, где рабочие начали перебирать прохудившуюся крышу монастыря. Отодвинув в сторону большой кусок черепицы, он выскользнул наружу. Внизу, во дворе, то и дело шмыгали монахи с факелами. А ведь когда он сюда заходил, души живой не было видно. Да, здорово он растревожил этот муравейник.

Задрав полу пальто, Сёмка сел на крышу и, осторожно съезжая по ней, как с горки, добрался до желоба водостока. Ни один взрослый конечно же не решился бы пройтись по этому хлипкому сооружению, тянущемуся вдоль всей огромной крыши буддийского храма. Но Сёмка был парень рисковый. К тому же, поскольку ему едва исполнилось тринадцать лет, весил он в два раза меньше, чем взрослый мужчина. И все-таки осторожность не помешает.

Сёмка, несмотря на то, что ему хотелось не просто бежать, а быстро бежать прочь, стал пробираться по желобу мелкими шажками.

Прямо над ним, опираясь краями о горизонты, нависла глубокая чаша неба. Хрустальные вкрапления звезд, будто строгие и острые глаза, сурово взирали на Бадаева-младшего, нарушившего покой святой обители последователей Будды. Сёмка всего лишь раз взглянул на это бездонное небо и поскорей опустил голову вниз. Когда он смотрел ночью вверх, ему часто казалось, что он идет по дну глубокой, несущейся куда-то вдаль, над ним реки, которая вот-вот на него обрушится, прихлопнет и потащит в сторону. От таких ассоциаций у него начала кружиться голова. Нет, сейчас не самое подходящее время, чтобы позволить себе недомогание. Смотреть вверх, равно как и вниз – нельзя.

Желоб, сделанный из длинных глиняных труб, разрезанных вдоль и залатанных местами жестяными вставками, чуть поскрипывал под тяжестью Сёмки, грозя перевернуться при малейшем неосторожном движении. На всякий случай Сёмка левой рукой касался черепиц крыши, хотя и точно знал: если шаткое сооружение под ним рухнет, «мама» – из-за высоты здания он проорать успеет, а вот уцепиться за что-либо – нет. Ну, наконец-то! Его рука нащупала длинную стальную трубу, одну из тех, что строители поставили вокруг стены монастыря и укрепили на них мостки – для работы штукатуров. Теперь надо осторожно пробраться по этому стержню. А там – через рощу, к стене монастыря и – считай, что дело сделано.

Скользя по трубам, как обезьяна в цирке на канате, Сёмка быстро опускался вниз. Никто из пробегающих мимо монахов и служек на стенку не обращал ровно никакого внимания. Сёмка бесплотной тенью, будто закутанный в черное ниндзя, скользил все ниже, пока наконец под его ногами не скрипнули остатки битой черепицы, сброшенной с крыши. Пригибаясь, словно под артобстрелом и стараясь не выбегать из тени, отбрасываемой стеной здания, он бросился к рощице.

«Стоп, стоп, стоп, – одернул он себя, – так нельзя. Любой, кто сейчас заметит меня, сразу подумает, что убегает воришка. Можно идти быстрым шагом, но ни в коем случае не крадучись!»

Хорошо, что Сёмка вовремя опомнился – мимо, лишь слегка взглянув в лицо Бадаева-младшего, с вытаращенными глазами пролетел монах. К счастью, этот монах неоднократно видел его в монастыре, поэтому не обратил на Сёмку особого внимания, не сообразил, что это не местный служитель, а всего лишь один из прихожан.

Нырнув в рощицу, Сёмка почувствовал себя чуть поспокойней, хотя редкие стволы деревьев надежно его не скрывали. Ну вот, наконец, и забор. Сёмка дернул веревку, привязанную за выступ камня наверху. Порядок, можно лезть наверх. Упираясь ногами в стенку, Сёмка запыхтел. Да, подниматься ему было еще трудновато. То ли дело – спускаться вниз. Притормаживай ногами, чтобы жесткая веревка не ободрала руки – и все дела.

Основательно запыхавшийся беглец почти добрался до гребня стены, когда со стороны монастыря послышался возмущенный утробный гул множества голосов. «Пересчитали свитки», – сообразил Сёмка. И только догадываясь о том, что происходит сейчас в монастыре, когда все узнали о происшедшем, заработал руками и ногами еще быстрее. В данной ситуации с монахов станется. Сначала по башке надают, потом разбираться будут. Нет уж, надо линять отсюда подобру-поздорову.

Оседлав стенку, Сёмка выбрал веревку с одной стороны и перекинул на другую. Обхватив ногами свой спасительный канат, заскользил вниз. Опережая его, мимо заскакали камешки, отломившиеся от стены. Наконец он достал ногами верхушки кустов и решился прыгнуть.

Приземление прошло неудачно – Сёмка, летя вниз по склону, упал и несколько раз перевернулся. Он потерял еще пару секунд, чтобы вернуться и найти кончик веревки. Повертев ее за хвост из стороны в сторону, сильно дернул. Хитроумно завязанный узел, про который он вычитал в одной книжке, распался, и веревка упала прямо ему под ноги. Собирая ее на ходу в моток, Сёмка быстрыми шагами шел к дороге. Ждать утра опасно. Нужно немедленно поймать какую-нибудь машину до города.

Сёмка отмахал вниз, в долину, километра два, как невнятный, но тревожный шум заставил его обернуться. Вот это да! Из монастыря, словно из костра, по которому лупили палкой, выскакивали искры. Это монахи растекались по окрестностям в поисках вора, укравшего священный свиток. Пожалуй, для неспешного прогулочного шага время кончилось, решил Сёмка, и перешел на бег. Через двадцать минут, вытирая рукавом пальто пот, заливающий ему глаза (ведь платок он пожертвовал для сохранения свитка – хоть бы кто это оценил!), Сёмка выбрался на шоссе. Однако сколько он ни вглядывался в одну и в другую сторону, свет фар нигде не беспокоил темень ночи.

Факелы тем временем, образуя неровный, сломанный в нескольких местах круг, все удалялись от монастыря. Похоже на Мандалу – колесо жизни, – отметил про себя Сёмка, не раз видевший изображение этого символа на фресках в монастыре. «Если это Мандала, тогда кто же я? – грустно подумал он. – Заблудившийся в поисках Нирваны путник? Или свихнувшийся мальчик, сбежавший из спецсанатория для буйных лиц?»

Предаваться философским размышлениям было некогда. Сёмка разумно рассудил, что в любом случае он должен двигаться в сторону от монастыря и, стиснув зубы, снова перешел на бег. Вскоре далеко-далеко, будто продираясь сквозь сон, загудел мотор. Сёмка оглянулся: да, глубоко в степи, то пропадая, то появляясь вновь, засверкали фары. Грузовик – определил Сёмка по звуку. Только бы монахи не перехватили его и не рассказали водителю про воришку! Лишние подозрения ему сейчас совсем ни к чему.

Выбрав прямой, открытый участок шоссе, Сёмка остановился. Ну, наконец-то! Машина, грохоча на многочисленных выбоинах в шоссе своим грузом – то ли досками, то ли строительным мусором, катила прямо на Сёмку. Сёмка выразительно поднял руку, сигналя о том, что ему очень срочно надо попасть в город. Однако грузовик, как ни странно, и не думал притормаживать.

Вообще-то не подбирать попутчиков здесь было не принято: мало ли что с человеком случилось в степи. «А, – смекнул Сёмка, – наверное, в кабине и так уже три-четыре человека сидят. Небось, водитель с утра повез семейство за покупками». Но только у Сёмки пронеслась в голове эта мысль, как машина, взвизгнув тормозами, тяжело приседая, остановилась. Обрадованный Сёмка вприпрыжку добежал до правой дверцы, поднялся на ступеньку и заглянул внутрь. Водитель – пожилой дородный мужик в кепке и промасленной брезентухе открыл ему дверь и приветственно махнул рукой: «Залезай, залезай, парень». Сёмка юркнул в кабину, грохнул за собой дверью и облегченно вздохнул.

– Чуть не проспал тебя, – пожаловался шофер, нажимая на педали и выворачивая руль, поскольку дорога вильнула в сторону. – Четыре сотни кэмэ с утра отмотал, – сочно зевнул он. – А тут вдруг ты в своем черном пальте на дороге. Я уж сполудремы подумал, что это – Черная рубаха.

– Какая черная рубаха? – не понял Сёмка и недоумением воззрился на шофера.

– Да, это наша байка, дальнобойщицкая. Ребята говорят, когда по тайге или по степи едешь, вылазит на обочину вот такой, как ты, небольшой паренек в черной рубахе, голосует. Сажаешь его, начинаешь беседовать, а потом глядь – а его на месте и нету. Одна только черная рубаха остается.

– Да ну, – фыркнул Семика, – взрослые люди, а в такие сказки верите.

– Сказки – не сказки – тут такое бывает, брат, – усмехнулся водитель, – сам бы не поверил, если бы не со мной происходило.

– Ладно, не бойтесь, – решил подбодрить водителя Сёмка, – я не в рубахе, я – в пальто.

– Да, про Черное пальто, – загоготал шофер, – я чего-то еще ничего не слышал. А ты чего в город? – мельком оглядел он опытным взглядом худенькую фигурку пассажира. – По делам или развлекаться?

– Дед заболел, – коротко ответил Сёмка.

Это была и правда, и неправда. Ложь состояла в том, что дед у Сёмки жил не в городе, а в небольшом поселке близ дацана. Но дед действительно был болен. И его единственной и последней надеждой на выздоровление сейчас был он, Сёмка.

Раньше Сёмка жил с отцом и с матерью. Правда, те времена он помнит смутно. Отец подался на заработки с бичами да и сгинул вместе с их компанией где-то в лесах. То ли погибли они на реке при сплаве, то ли, разругавшись по пьяни, постреляли друг друга. А может встретились с медведем-шатуном. Правды Сёмка не знал. Некоторое время он жил с матерью и старшим братом. А потом и они уехали – в город, решив поискать себе место работы и жилье и временно оставив Сёмку на попечение деда. «Временно» растянулось на несколько лет. Мать, конечно, наезжала к нему каждую неделю, но и в город увозить его почему-то не торопилась. Так что Сёмка остался под присмотром деда – Бадаева-старшего.

Жили они, надо сказать, неплохо. У деда был свой дом, рубленый пятистенок, вросший «корнями» в землю будто с того времени, когда в этих местах росли вековые деревья. Еще – огородик с парником, картофельное поле, кусты крыжовника, заросли полудикой малины. Яблони. Кроме того, дед, пока был в силе, держал корову, так что Сёмка по нынешним временам, можно сказать, как сырок в масле катался. Работы, правда, было много: помимо того, что каждый день нужно готовить уроки, так еще и натаскай скотине воды из колодца, перекидай в коровник сена, убери навоз. Да и мало ли еще найдется дел в хозяйстве! Дед у Сёмки был крепкий, кряжистый. Сёмка вспомнил, как в позапрошлом году на празднике монастыря, где проходили состязания лучников с джигитовкой и даже игра на лошадях со странным названием «Козлодранье», дед участвовал в борцовском соревновании.

Ну и удивленные же были глаза у того «быка» – первой шишки в их поселке, когда он вышел на поле размяться, решив легко уложить старикана, и вдруг сам оказался на земле. Один раз, второй, третий… После пятого раза «бык» ушел, поскольку толпа каталась по земле от хохота, глядя, как здоровенный парень не может справиться с дедулей с седой бородой.

Именно тогда Сёмка пристал к деду, как банный лист, с вопросом – где тот так научился драться. Но дед сразу поправил его, что учили его не драться, а защищаться. «Где?» – не унимался Сёмка.

И тогда деду пришлось рассказать про своего друга-монаха.

Вообще-то Сёмка и так знал, что дед, регулярно, оставляя корову на его попечение, ходит в дацан. Но сам за ним никогда не увязывался – интереса не было. А потом, после того, как он нажал на деда, до него дошло – ведь боевые искусства Востока развивались в первую очередь в буддийских монастырях. А вот же он, буддийский монастырь, – прямо под боком! Чем тебе не Шао-Линь! Глупо было даже спрашивать у деда, где он «этому» научился. Ясно – в дацане. Значит надо немедленно туда проникнуть и посмотреть, как и что там делается.

Дед, несмотря на активные просьбы внука, брать его с собой не спешил. Сказывалась боязнь еще с тех времен, когда детям можно было испортить судьбу и карьеру из-за того, что их увидели бы в церкви или в буддийском монастыре. Считалось, что молодому поколению там бывать не нужно. Однако теперь выяснилось, что само молодое поколение рвется к знаниям, и не только в области химии и физики.

Сломленный упорством Сёмки (которого он крепко любил, что, правда, не мешало огревать при случае хворостиной за мелкие и крупные провинности), дед, наконец, взял внука в дацан во время какого-то крупного буддийского праздника. Для Сёмки это стало настоящим событием. Даже сейчас перед ним, будто наяву, вставали огромные резные ворота дацана, которые с трудом распахивали два монаха в оранжевых одеяниях и деревянных сандалиях на босу ногу; процессия бритоголовых служек, которые гудели в странные трубы, издающие низкий ноющий, хватающий за сердце звук; пыльный, красноватого цвета двор монастыря, и огромное здание самого дацана с остроконечной крышей, оканчивающейся задранными вверх, будто взметнувшиеся волны, фигурными черепицами. Здание монастыря казалось таинственным, сказочным. Глаза Сёмки привыкли к обычной, городской архитектуре, прямоугольности многоэтажек, кубатурности изб, а здесь… Здесь глаза разбегались. Но это было лишь начало.

Сёмка, глядя пустыми глазами на расстилающееся перед ним шоссе, криво улыбнулся. Да, это было самое начало вхождения в загадочный удивительный мир. Дед, крепко взяв его за руку, повел вслед за монахами. Тогда он впервые попал в главный зал и увидел скульптуру. Легкое пламя в установленных вокруг светильниках подрагивало на сквозняке и казалось, что огненные мотыльки вот-вот вспорхнут с места и начнут танцевать вокруг статуи. Гораздо позже он узнал, что изваяние человека, сидящего по-турецки, с полуулыбкой на устах и глядящего одновременно и на посетителей монастыря, и сквозь них, является изображением Будды.

Зал, украшенный оранжевыми и желтыми полотнами, был полон. Монахи расположились на полу рядами, так что от их ярких одежд и бритых голов рябило в глазах. Многие тянули тогда еще не понятные для Сёмки мантры, другие сидели тихо, сосредоточенные и спокойные.

Настоятель монастыря обратился к единоверцам с краткой речью, из которой Сёмка мало что понял. А потом началось такое, что потрясло Сёмку до глубины души. Все монахи разом, будто объединившись в один огромный слаженный организм, затянули очень низкими хриплыми голосами тягучую молитву. Таких звуков Сёмка никогда в жизни не слышал. Ему казалось, что в пространстве между стенами бьются, разметая пену, волны громадной силы. Они будто толкали его то в спину, то в грудь, словно подбрасывали на месте, перехватывали дыхание и уводили мысли куда-то столь далеко и глубоко, что Сёмка в ужасе закрыл глаза, потому что ему стало казаться, что он падает в глубокий и темный колодец, который никогда не имел и не будет иметь дна.

Именно тогда он и познакомился с Брахманом. Его спокойные серые глаза, медленные округлые движения успокоили Сёмку, и он почувствовал себя рядом с этим человеком уютно. Брахман поздоровался с дедом, взял Сёмку за руку и отвел в угол зала на свободное местечко. Похлопав парнишку по плечу, Брахман двинулся по своим делам. Позже Сёмка узнал от деда, что это в монастыре чуть ли не главный монах.

Пока Сёмка предавался воспоминаниям, мощный мотор машины работал на полную силу. Правда и ее скорости не хватило, чтобы убежать от нарождающегося дня. Еще совсем недавно грузовик мчался вперед с зажженными фарами, рассекающими тьму, и вдруг свет их померк – из-за края горизонта выскочило, будто мячик, подкинутый веселым ребенком, оранжевое солнце. С востока на запад ринулись длинные тени, и вместе с ночными страхами у Сёмки исчезло и беспокойство. Ничего непоправимого не произошло – ведь он на самом деле ничего не украл. Просто ему позарез нужно было еще раз заглянуть в атлас. Но теперь-то он уж точно уверен, что не позже чем завтра окажется в Японии и найдет там то, что ему нужно.

Словоохотливый шофер, рассказывающий Сёмке какие-то бесконечные байки, вдруг заметил, что мальчишка его не слушает и думает о чем-то о своем, насупился и при подъезде к городу лишь обронил:

– Тебе куда?

– Мне? – очнулся Сёмка. – Ближе к аэропорту бы.

– До перекрестка довезу, – решил шофер, – а там пешкодралом километр тебе пройти, парень, придется. Неохота мне туда соваться, милиции уж больно много.

– Конечно, – улыбнулся Сёмка.

Грузовик быстро мчался по городу, поскольку движения еще практически не было. Шофер, как и обещал, затормозил у светофора. Сёмка выскочил наружу, не забыв крикнуть громкое и вполне искреннее «спасибо», хлопнул дверью машины и та, чадя и отхаркиваясь, двинулась дальше по маршруту.

Сёмка повертел головой. Вот ведь черт, он забыл спросить у шофера – в какую именно сторону от перекрестка ему нужно двигаться. Ну, а если подключить логику? Тогда задача оказывалась не такой уж трудной. Аэропорт находился явно не в той стороне, куда уехал грузовик – выходит одно направление отпадало, и явно не там, откуда приехал, – значит, отпадало и второе направление. Третья дорога, судя по многоэтажным домам и широкой трассе, вела в центр города. Значит, оставался только четвертый вариант.

Аэропорт, несмотря на ранний час, тяжело ворочался в неприглядном здании с огромными, словно витрины, немытыми стеклами. Сёмка исподтишка поглядывая, не устроена ли уже на него здесь засада, шмыгнул внутрь.

Почти все пространство зала вылета и ожидания было заполнено тюками, чемоданами, рюкзаками и другой поклажей. Между этими живописными, как маленькие пирамиды Хеопса грудами, в самых разных позах лежали люди. Женщины, зябко подобрав ноги, жались к своим мешкам. Мужики, по чьим красным физиономиям можно было заключить, что они либо очень долго в последние дни работали на солнце, либо постоянно «принимали на грудь», раскидывались как правило, в свободном стиле. Дети, словно маленькие голодные щенята, тыкались туда и сюда в поисках уютного и теплого местечка. Пахло в здании аэропорта прогорклым сыром и с непривычки дышать здесь было трудно.

Но Сёмку мало волновали все эти детали. Ему нужно было взять билет до Москвы.

Он покрутился вокруг местного буфета, который по причине раннего времени был закрыт на большой ржавый амбарный замок, порыскал около вылинявших плакатов с требованиями летать только самолетами «Аэрофлота» и, не найдя никакого намека на расписание, решил пересечь зал по диагонали и поискать в другом месте. Пройти через зал, однако, ему не удалось, поскольку он тут же увяз в болоте вещей и людских тел.

Сообразив, что двигаться надо исключительно вдоль стен, Сёмка вернулся на место и, обогнув модный автомат по продаже кока-колы, с какого-то перепугу очутившийся в этом заштатном местечке, наконец нашел то, что ему нужно. Но, увы, электронное табло, на котором весело должны были выскакивать номера рейсов и самолетов, угрюмо, как шахтеры, уже год не получавшие зарплату, молчало. Ячейки электронного табло или были вовсе пусты, или содержали какую-то галиматью. Недоуменно пожав плечами, Сёмка двинулся дальше и заметил маленькую записку, приколотую в правом нижнем углу электронного табло. Там, хотя и с ошибкой, до пассажиров доводилось, что табло «не работаит» и содержалась «прозьба» обратиться в кассы.

В кабинке кассы горел свет, и Сёмка оказался в очереди первым. Как ни странно, никто не пытался его оттуда вытолкнуть, упирая на то, что «люди здесь стоят уже со вчерашнего вечера и подготовлены списки», но и билетов продавать никто не торопился. Толстая тетка в форменной, обтягивающей ее до такой степени, что вот-вот, казалось, лопнет, рубашке, то заходила в кабинку, листала там календарь, то опять надолго выходила из нее, то снова вбегала с деловитым видом, чтобы тут же исчезнуть.

Сёмка переминался с ноги на ногу, пока какая-то сердобольная старушка не посоветовала ему присесть, потому что касса скоро не откроется. И в самом деле, прошло не менее получаса, пока тетка за стеклом наконец решилась сесть на свое рабочее место и включить терминал.

– Мне один билет до Москвы, – протянул ей Сёмка паспорт брата, изъятый дома из шкафа.

– До Москвы? – тетка презрительно вскинула на него глаза, подкрашенные настолько тяжелой тушью, что казалось та вот-вот отвалится вместе с ресницами. – А ты знаешь, сколько туда билет стоит?

– Ну, примерно, – пожал плечами Сёмка.

– С сегодняшнего дня, – отчеканила кассирша, – тарифы поднимаются.

Когда она назвала цифру, Сёмке стало не по себе. Нет, не потому что у него таких денег не было. У него были такие деньги, но теперь их останется впритык. Он же хотел на часть средств долететь до Москвы, часть из них поменять на валюту – должен же он как-то в Японии передвигаться и жить! Но делать было нечего. Домой возвращаться поздно. Ему оставался только один путь – вперед.

– Нет проблем, – стараясь говорить спокойно, достал Сёмка из кармана тяжелую пачку разномастных купюр, – считайте.

Кассирша, глубоко вздохнув, будто ее заставляли рубить дрова в полуденный зной, принялась что-то лениво выстукивать на клавиатуре.

Сёмка старался унять дрожь не ко времени затрясшейся правой коленки. А вдруг кассирша сейчас разглядит, что паспорт вовсе не его? А вдруг он потерял одну-две купюры и теперь денег на перелет не хватит?

Кассирша заставила его томиться минут пятнадцать. Наконец, небрежно пересчитав деньги и смахнув их в ящик стола, она процедила:

– На какое число?

– На сегодня… на ближайшее, – поправился Сёмка.

– Через два часа самолет будет. Летите?

– Да, да, конечно, – закивал Сёмка. – А побыстрее нельзя?

– Сейчас запрошу, – недовольно хмыкнула кассирша. – Да, есть еще места в транзитном, но только регистрацию нужно проходить прямо сейчас.

– Давайте, – обрадовался Сёмка.

В той безденежной ситуации, в которой он оказался, ему, чтобы не умереть с голоду, нужно было передвигаться очень быстро.

Забрав паспорт, билет и дохлую сдачу, Сёмка наклонился к окошечку с кассиршей и спросил:

– А посадка-то где?

– Там, – мотнула головой кассирша налево. – Следующий! Еще кто-нибудь билеты брать будет?

Но желающих брать билеты по повышенным тарифам не оказалось. Люди предпочитали сидеть здесь и ждать неизвестно чего – то ли амнистии к неожиданно поднявшимся ценам, то ли изменения политической ситуации в стране в целом.

Сёмка прошествовал на посадку в гордом одиночестве. Здесь его заставили свернуть в арку металлодетектора, потом спросили – есть ли у него багаж, и, подозрительно косясь на его пустые руки, пропустили в тамбур у летного поля.

Да, Сёмка Бадаев явно не был похож на сумасшедшего миллионера, путешествующего налегке лишь с кредитной карточкой «Visa Gold» в кармане. Но отличить его лицо от фотографии брата было практически невозможно и, к счастью для Сёмки, Шерлоков Холмсов и комиссаров Мегрэ среди проверяющих его документы работников аэропорта не нашлось. Тем не менее, Сёмка нервничал, топтался в тамбуре, с тоской поглядывая на нахохлившихся, будто птицы, самолеты и грузчиков, словно зомби, перетаскивающих с места на место какой-то груз.

Чтобы успокоиться Сёмка попытался вспомнить Брахмана и приемы, которыми он овладел с помощью монаха.

Подолгу разговаривая с Брахманом, Сёмка понял, что те чудеса, которые вытворяли китайские актеры, показывая жизнь Шао-Линя, лишь одна из немногих внешних сторон самосовершенствования монахов. Больше внимания тот же Брахман уделял вовсе не физическим упражнениям и не крутым приемам рукопашного боя. В первую очередь он учил самодисциплине, умению собраться, сосредоточиться и думать о главном. А главное в его представлении было приближение к Будде и постижение тех истин, которые тот изрекал. Сёмка, с молчаливого согласия деда, в последнее время часто хаживал в монастырь и беседовал с Брахманом. Да, ему тоже захотелось быть таким же умным, как Брахман, и однажды он спросил его – какие книги нужно прочитать, чтобы они могли общаться на равных. Брахман охотно пояснил, что для этого нужно освоить «Трипитаку» или «Канон трех корзин». В нее входят «Сутрапитака», в которой приведены диалоги между Буддой и другими людьми, «Виньяпитака» – в ней сосредоточены более двухсот двадцати пяти правил, которым должны подчиняться буддийские монахи и послушники и, наконец, «Абхидхармапитака» – еще девять работ на разную тему. Видя в глазах своего ученика неподдельный интерес, Брахман отвел мальчишку в монастырскую библиотеку.

Увы, очень скоро Сёмка почувствовал себя перед величием накопленной монахами мудрости малюсеньким муравьем на фоне знаменитого небоскреба «Эмпайр-Стэйт-Билдинг». Три «корзины знаний», как позже подсчитал Сёмка, выливались примерно в тысячу трудов, или сто томов, в каждом из которых было не меньше тысячи страниц. Осилить такую махину Сёмка, конечно же, не мог, тем более что далеко не все понимал из написанного. Больше всего ему понравилось разглядывать древний атлас тибетской медицины. Да-да, книгу нужно было именно смотреть. Рецепты многочисленных лекарств от еще более многочисленных болезней были нарисованы. Казалось, большой мудрый ребенок, высунув от усердия кончик языка, не один десяток лет изображал на шелке растения, животных, богов и «языком кисти» описывал те многочисленные условия, при которых то или иное растение можно было сорвать, как и в какие именно дни (а иногда даже и годы!) его готовить, и как и когда использовать. Сёмка рассматривал атлас просто как книгу с картинками до тех пор, пока не узнал, что дед серьезно болен. Дед все чаще шушукался с Брахманом и из обрывков разговоров – Сёмка не подслушивал – просто взрослые думали, что он занят разглядыванием рукописей – мальчик узнал, что Бадаев-старший просит после его смерти взять внука в монастырь и воспитать его. Сёмка несколько дней мучился неизвестностью. Потом, наблюдая как дед, ранее взбиравшийся на печку в один присест, теперь штурмует ее, будто альпинист, напрямик спросил:

– Дед, а чем ты болен, что помирать собрался?

Дед остановился, будто мальчишка, пойманный на месте преступления, нехотя вернулся на лавку, прищурил и без того узкие глаза. Из того что он рассказал, Сёмка понял лишь одно – болезнь неизлечима, и конец неизбежен.

– Жаль вот только, – пробормотал дед, – что ты у меня не подрос, школу не закончил. Ну да Брахман за тобой присмотрит. А хочешь, мать тебя заберет. Только вряд ли ты пожелаешь, чтобы у тебя был другой отец. В общем, думай, Сёмка. И не переживай. Чему быть, того не миновать.

Однако Бадаев-младший вовсе не был согласен с этой пословицей. На следующий же день он помчался к школьной медсестре и стал интересоваться подробностями болезни, о которой он узнал от деда. Та вначале впала в тихую панику, решив, что симптомы, о которых рассказывал Сёмка, на самом деле преследуют его самого. Когда же выяснилось, что он интересуется этим «просто для общего развития», медсестра выгнала его из кабинета. Пришлось Сёмке за новыми сведениями идти в городскую больницу, а когда и врачи стали мямлить ему нечто трудно понятное, Сёмка пошел в библиотеку. Там, продравшись через не один десяток медицинских терминов, он понял, что болезнь действительно неизлечима. В смятенном состоянии духа он двинулся к Брахману и спросил напрямик – правда ли, что Брахман является бодхисатвой, то есть просветленным, приближенным к Будде, и нельзя ли в связи с этим испросить у Будды здоровья для его деда. Брахман не усмехнулся такой наивности. Он свято верил в то, что знания и возможность прикосновения к великим древним тайнам могут совершать настоящие чудеса, но лично он творить их еще не мог.

– Неужели от этой болезни нет никакого лекарства? – недоумевал Сёмка. – Ведь не только дед ею болеет.

– Почему же нет? – удивился Брахман. – Лекарство было, но теперь, к сожалению, его нельзя изготовить. Одна из его составляющих на Земле больше не произрастает.

И он показал мальчику то самое место в тибетском атласе, которое Сёмка позже рассматривал сотни раз. Да, основные ингредиенты для приготовления лекарства экзотичными не были – настойка на травах, сок чеснока, измельченный корень женьшеня… Но главный компонент – трава, которую Брахман именовал как «рубарб», оставался загадкой и для Сёмки, и для самого монаха. Последний высказал несколько предположений – чем именно мог когда-то быть легендарный рубарб – и назвал несколько названий на латыни. Сёмка все аккуратно записал в блокнот и занялся исследовательской деятельностью.

Брахман говорил, что старые монахи, с которыми он встречался в тибетских шринках и в индийских даргхах рассказывали, что трава рубарб действительно когда-то в изобилии произрастала во многих частях света, но потом, будто оскорбившись на людей, не подчиняющихся заветам ни одного бога, скрылась с лица земли. По крохам собирая сведения о рубарбе, Сёмка сделал вывод, что речь, скорее всего, идет об ифедре, по-латыни называющейся «гимнасен». Растение это, судя по описанию в ботанических энциклопедиях, представляло из себя то ли траву, то ли кустарник или карликовые деревья, в чем-то похожие на виноградные лозы. А вообще ученые часто обзывали его паразитом, поскольку оно подобно вьюну обвивалось вокруг других растений и душило их. Произрастала ифедра в холодных регионах западной и восточной Европы. По крайней мере, о ней упоминали Платон и Геродот.

Некоторые ботаники считали, что известная «критская трава», которая еще в дни осады Трои затягивала раны воинов с потрясающей скоростью, являлась какой-то генетической родственницей травы рубарб. Упоминания о рубарбе были обнаружены и в культуре майя и тольтеков в Южной Америке. Древние ученые Китая рассказывали, что трава эта должна находиться в Гималаях и лучше всего собирать ее либо в районе Афганистана, либо Непала или Тибета на высоте от двух с половиной до пяти километров. Носила она и другое китайское название «махуанг» – древние целители использовали ее, как незаменимое средство от различных лихорадок. Рубарб был найден в пустыне Намибия на юго-западе Африки, но это были всего лишь отпечатки его листьев на кусках угля. Рубарб оставил множество следов, как в письменных источниках, так и в геологических наслоениях. Но увы, самого растения ботаники, как ни бились, увидеть не могли со времен Средневековья. После многочисленных неудачных экспедиций спонсоры, или как раньше они назывались – меценаты, оставили попытки обнаружить растение, решив, что данный вид, к сожалению, выродился.

Однако в отличие от ученых Сёмка откопал один факт, о котором они знать не могли – в атласе тибетской медицины упоминалась страна, где произрастает рубарб, и страну эту, после краткого совещания с Брахманом, Сёмка определил, как Японию. Из-за того, что и атлас сохранился в единственном экземпляре, и доступ к нему был строго ограничен, и не все его страницы-свитки монахи дали скопировать, ни один ботаник еще не пытался найти рубарб в Стране Восходящего Солнца. «А вдруг… а вдруг, – подумал Сёмка, – это удастся мне». Нет, не о славе он мечтал, и не о какой-нибудь там Нобелевской премии. В первую очередь ему нужно было спасти деда. Потому что Сёмка был уверен – крепкий организм старика позволит еще долгие годы не только бросать на землю молодых борцов, но и ездить на охоту с беркутом, стрелять из лука, ловить рыбу и неторопливо, под мерное тиканье их домашних ходиков, пить с Сёмкой чай, рассуждая о вечных философских вопросах.

Увы, поделиться своим потрясающим открытием Сёмке было не с кем. Дед с трудом понимал, о чем толкует внук, а когда Бадаев-младший пришел однажды в монастырь, чтобы рассказать все Брахману, того в келье не оказалось. Монахи, делая большие глаза и понижая голос до шепота, сообщили, что Брахман неожиданно впал в самадхи – состояние, которое буддийские авторы описывали как «не сон, не явь, не жизнь и не смерть». Десятый день Брахман без пищи и еды сидел оберегаемый монахами в темной пещере. Сколько он будет пребывать в медитации и вернется ли из путешествия через Семь Хрустальных Небес, никто из монахов сказать Сёмке не мог. Для Сёмки это было ударом. Получалось, что на битву со Смертью он должен был выходить один на один.