Читать книгу Лёд и сахар - Анна Эйч - Страница 8

Антон, 20 лет назад.

Холодный бетон под задницей я перестал чувствовать ещё час назад, а может, и больше. Всё тело онемело, и мне кажется, я вообще не смогу встать, если вдруг сейчас за мной придут. Но это «сейчас» не наступает слишком долго. Время в яме течёт очень медленно, оно будто застывает в углах вместе с паутиной, запахом гнили, плесени и, наверное, дохлых крыс.

Воняет невыносимо, но к этому я тоже как будто уже привык. Привык к запаху наказания.

Мы называем это место «ямой», хотя по сути это подвал, который раньше использовали для хранения продуктов, когда здесь, в старом корпусе детдома, ещё была кухня и столовая. Сейчас это просто более уродливое заброшенное здание, чем то, где мы живём. В нашем такие же серые и облупленные стены с пятнами от протечек и трещинами, в которых застряла грязь десятилетий. В коридорах пахнет хлоркой и чем-то ещё, кислым, будто кто-то давно блеванул в углу и плохо вытер. На полу линолеум, стёртый до дыр, местами видна бетонная основа. В спальнях кровати железные, скрипучие, матрасы тонкие, набитые чем-то жёстким. Одеяла колючие, подушки плоские… Бывает, лежишь, смотришь на эту уродливую зелёную краску на стенах – и хочется уснуть и больше никогда не просыпаться.

Подвал воспитатели стали использовать как высшую меру наказания за проступки. Как правило, сюда попадают только хулиганы из средних групп, старших ведут сразу в полицию или в кабинет психолога. Странный подход, и абсолютно несправедливый: я провожу ночь в аду за пару мазков краски на фасаде, а Бегемот, амбал из старшей группы, просто посидит в тёплом кресле и послушает монотонные речи Оксаны Мозгоправовной за воровство сигарет в магазине.

Поднимаю голову вверх – всегда было интересно, сколько здесь метров? Два-три? Самое страшное, что ни черта не видно. Стены кое-где выложены кирпичом, но по большей части – голая глина, влажная и липкая. Я один раз попробовал опереться на неё – ладонь скользнула, и на пальцах остался этот холодный жирный след. Отвратительно.

Сверху дырявая крыша, что по совместительству является полом старой кухни. Доски высохли, линолеум прогнил, может, пол когда-нибудь обвалится и сюда попадёт хоть капля света.

И тогда я увижу вокруг себя кладбище грызунов?

Меня передергивает. Нет, спасибо! Мне резко расхотелось что-либо рассматривать в этом месте и вообще знать, насколько всё плохо. Лучше посижу здесь вот так, тихо-мирно, соберусь в комочек, может, усну.

Я играюсь со складным швейцарским ножом, который, сколько себя помню, всегда был со мной: то ли я нашёл его, то ли мне кто-то дал, когда я был поменьше. Это самая ценная вещь, что есть у меня, и поэтому я тщательно прячу её от чужих глаз. Ведь стоит только кому-то заприметить что-то твоё в детдоме – это перестаёт быть твоим. Кто сильнее, тот и прав. Только в яме могу безнаказанно рассматривать, а точнее ощупывать, все имеющиеся ножи, успокаивая себя трением пальцев о приятный шершавый корпус.

Вчера вечером меня поймал Лёха-Шнур – ему пятнадцать, он главный среди старших. Тощий, но жилистый, с прыщами на лбу. Он очень хитрый и умный, наверное, иначе как он сумел подчинить себе даже Бегемота, которого все стороной стараются обходить. Говорят, он своего батю топором зарубил, когда тот мать душил.

Не знаю, правда ли это, но лучше не проверять.

– Контрабас, – я сразу напрягся, потому что уже по интонации можно понять, чего от тебя хотят. – Дело есть!

Контрабас – это самое безобидное прозвище, которым меня называют в интернате. По большей части я «жирдяй», «толстожопый», «сарделька». Я жирный, родился таким, так как на помоях, которыми нас кормят, особо не потолстеешь. Живот висит, щёки как у хомяка, пальцы будто опухли. Внешность определила меня в лузеры, и из-за этого, сука, я вынужден выполнять всякие поручения таких, как Лёха, в надежде, что они однажды примут меня в свою банду и перестанут издеваться.

Лёха даёт мне пачку петард и зажигалку.

– Завтра после обеда нужно взорвать в сральниках, отвлечь страшил.

Страшилами они называют воспитателей и всех работников детдома.

– Накажут же, и унитазы же разорвёт.

– И чё? Боишься, что срать некуда будет? – передразнивает Шнур. – Жирный, я тебе реальное дело предлагаю, пока страшилы будут разбираться, мы их кабинеты обчистим. Сегодня зарплату выдавали, сечёшь? А после отбоя тусовку устроим, ты приглашён, если, конечно, не налажаешь.

– А если поймают?

– Да кто поймает, пока сбегутся, ты уже в окно сиганёшь, они никак не докажут, кто это сделал. Ну кто-то взорвал, и чё? У нас у каждого второго снаряд припасён. А мы подкинем эти петарды другому корпусу, всё на них свалим.

Я рассматриваю пачку и всеми фибрами души понимаю, что это плохая идея.

– Контрабас, не ссы! Или ты чё? В банду уже не хочешь?

– Ты снова обманешь.

– Я никогда не обманываю! – на полном серьёзе заявляет Лёха. – Сделаешь сегодня всё как надо, завтра будешь своим! Всё, давай!

Я взорвал. Всё как просили: воспитателей отвлёк, сам скрылся через окно. Вот только меня всё равно нашли и без разговоров отправили в яму. Не знаю, как они меня вычислили, а может, и не старались – просто уже знали, что если какая-то чернь произошла, то точно Соколов виноват.

Интересно, а Шнуру за это прилетело? Он ведь их ограбить планировал, неужели за такое ему не положено что-то вроде этой ямы?

Куртка промокла насквозь в районе спины – то ли от влажной стены, то ли от капающей воды с потолка. Я прижимаюсь к коленям сильнее и думаю о том, что когда-нибудь я точно отсюда вырвусь. Буду жить в настоящем большом доме, где всегда тепло и пахнет домашним печеньем.

Каждый раз обещаю себе и каждый раз вру.