Читать книгу Русские звезды парижского неба. Серия «Уютная история» - Анна Пейчева, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 15

Из крохотной студии Артемова открывался дурманящий вид на осенний Люксембургский сад. Каждое утро Лидия скорее бежала к окну, распахивала скрипучие деревянные ставни – и дышала Монпарнасом. Волнующая атмосфера легендарного богемного квартала заполняла тесную комнатку, странным образом меняя все вокруг. Убогий интерьер студии вдруг казался поэтичным, а Георгия хотелось называть Жоржем, хотя что это за имя для донского казака.

Артемов и правда родился в семье атамана казацкой станицы Урюпинская на правом берегу реки Хопер – притока Дона69. От отца он взял жгучую «цыганскую» внешность и вспыльчивый, порой бешеный нрав. Георгий не давал Лидии опомниться – то стремительно кружил любимую по комнате, безумно радуясь ее приезду из Стамбула, то затевал дикие сцены ревности, обвиняя Лидию в любви к другому (Борису, Павлу – поочередно), то восторженно хвастался полученными заказами, которые должны были вытащить его из этой ущербной комнатки куда-нибудь за город, желательно – в свой дом.

Но Лидия не хотела никуда переезжать. Она еще не насытилась Парижем – «дивно красивым и адски интересным». Пасмурная столица казалась ей не настоящим городом, а ожившей фантазией импрессионистов. «В мокрых панелях отражаются электрические огни, а контуры дворцов как будто вырезаны из черной бумаги. На улицах разноцветные огни смешиваются с каким-то странным светом вечернего воздуха, фантастически окрашены лица прохожих, деревья бульваров»70, – восхищалась Лидия, впервые гуляя по берегу Сены в октябре 1923 года.

Ее охватили такие же чувства, как и Шагала, шагавшего по этим бульварам десять лет назад: «Никакая академия не дала бы мне всего того, что я почерпнул, бродя по Парижу, осматривая выставки и музеи, разглядывая витрины, – вспоминал Марк Захарович. – У Бернгейма на площади Мадлен витрины освещены, как бальный зал. Пожалуйста, вот Ван Гог, Гоген, Матисс. Входи, гляди на здоровье и уходи. И я заглядывал сюда раза по два в неделю. Но легче всего мне дышалось в Лувре. Меня окружали там давно ушедшие друзья. Их молитвы сливались с моими. Их картины освещали мою младенческую физиономию. Я как прикованный стоял перед Рембрандтом, по многу раз возвращался к Шардену, Фуке, Жерико… Бродя по круглому залу Веронезе или по залам, где выставлены Мане, Делакруа, Курбе, я уже ничего другого не хотел»71.

И вслед за мадемуазель Башкирцевой Лида пылко восклицала: «Боже мой! Какая мысль тревожит меня? Париж, да, Париж! Центр ума, славы! Центр всего – Париж! Свет и тщеславие! Голова кружится»72.

Художницу совсем не смущала крайняя нищета общины Фальгьер, где Артемов по знакомству снимал мансарду у своего друга-скульптора Осипа Цадкина73. Непросто было взбираться по ветхой лестнице на седьмой этаж старого полуаварийного дома номер четырнадцать74 – но соседство с самыми ярками талантами современности все искупало. По этим же ступенькам поднимался Гоген75. В этих просторных, светлых, захламленных мастерских, больше похожих на амбары или конюшни, Фудзита рисовал своих знаменитых котиков76. По соседству бурлил шагаловский «Улей», о котором когда-то мечтали сокурсники Лиды.

Здесь билось сердце Монпарнаса.

Артемов знал тут все как свои пять пальцев. Еще до войны он познакомился в «Улье» с бунтарем Хаимом Сутиным77, красавцем Амедео Модильяни78 – и самим Пабло Пикассо79. Георгий любил вспоминать это сумасшедшее время:

«Сначала Цадкин в Фальгиере мне предоставил свою мастерскую. Ах этот Цадкин! Какой у него был потрясающий пес – бордосский дог, а я всегда очень любил собак. Все мы встречались в „Ротонде“: Сутин, Кремень, Модильяни, Паскин и многие другие. Мы переходили из мастерской в мастерскую, обменивались мнениями, идеями. Большей частью за еду и выпивку доводилось платить мне: деньги у меня имелись, по сравнению со многими художниками я был в привилегированном положении… Однажды пришел какой-то апаш в американской кепке, мне говорят, что это Пикассо. Я зашел к нему: он склеивал обрывки газет и писал ваксой. Мне это показалось странным»80.

Работы этих именитых мастеров Лидия завороженно рассматривала долгими зимними вечерами в Петербурге… в полузабытой прошлой жизни. И немного завидовала своей любимой Ахматовой: в 1911 году юная поэтесса позволила себе короткий пылкий роман с Модильяни – под теплым дождем в Люксембургском саду, как романтично! – и посвятила итальянцу чудное стихотворение:

А теперь Лидия сама бродила по мокрым аллеям Люксембургского сада с художником Артемовым – страстным брюнетом, полным жизни и таланта, совсем как Модильяни, – пожимала сухощавую ладонь Цадкина и жарко спорила о будущем искусства с Сандро Минервиным82 и Сержем Пименовым83, лучшими друзьями Георгия.