Читать книгу Кромка огня - Антон Абрамов - Страница 5

К вечеру снег перестал падать и повис в воздухе тонкой взвесью. Уличные фонари подсвечивали эту пыль, как свет за сценой поднимает дым. Город не стих, но стал мягче, звуки стали глухими. Машины шли медленно, дворники проталкивали перед собой слипшиеся сугробы, окна квартир начали загораться ровными прямоугольниками.

Дмитрий поднялся по лестнице на свой этаж. Перила были прохладные, гладкие, ладони с них скользили легче, чем хотелось бы. Пахло варёной картошкой, чьей-то жареной рыбой, стиральным порошком. Обычный запах подъезда старого кирпичного дома. Здесь почти ничего не менялось: та же облупившаяся краска на ступенях, та же криво прибитая доска объявлений, та же ручка двери, которая чуть люфтит, если её резко потянуть.

Квартира встретила тишиной. В прихожей висела куртка Платона, на полке стояли его кроссовки, слегка припорошенные солью, высохшей после снега. Рядом стояли тяжёлые зимние ботинки Дмитрия, аккуратно сдвинутые носками к стене. На подоконнике лежала шапка Платона, чуть перекошенная, словно её положили не глядя, думая о чём-то своём.

На кухне горела маленькая лампа под шкафчиком. Свет был жёлтый, спокойный, он ложился на стол пятном. В раковине стояла одна тарелка с остатками соуса, рядом застыл стакан с полосой от компота. На плите чайник, в чайнике вода ещё сохраняла тёплое дыхание, но уже не кипела. Воздух пах варёными макаронами, хлебом и немного соком апельсина, который Платон любил пить по вечерам.

– Платон? – позвал Дмитрий.

Ответа не последовало. Он прошёл в коридор, чуть приоткрыл дверь в комнату сына. Шторы были не до конца задвинуты, улица бросала в комнату тусклый свет. Платон лежал поперёк кровати, плед съехал к ногам. Одна рука висела вниз, пальцы почти касались ковра. Лицо было спокойным, ресницы отбрасывали тонкую тень на щёки. На тумбочке лежала открытая тетрадь по математике, карандаш скатился ближе к краю. Телефон сын отключил, экран был чёрным.

Дмитрий подошёл, осторожно поднял руку, убрал её на подушку. Поднял плед, накрыл ребёнка как следует. Посмотрел на лицо ещё раз. Днём в этом лице была напряжённость, глаза были слишком широко раскрыты, дыхание сбивалось. Сейчас дыхание было ровным, губы слегка приоткрыты. Щёки от света казались чуть прозрачными. Он отметил, как тонко под кожей стучит жизнь, и как легко эта тонкость поддаётся изменению.

На стуле у окна лежала толстовка с капюшоном. На подоконнике стоял маленький кактус в белом горшке, который давно не рос и всё равно не умирал. В углу комнаты стоял школьный рюкзак, опирался на стену, словно отдыхал. Вся эта несовершенная композиция выглядела живой. Жизнь в таких мелочах всегда заметнее, чем в словах.

Дмитрий прикрыл дверь, чтобы щель не резала тьму, и вернулся на кухню. Взвесил в ладони привычку, за которую иногда ругал себя, и решил, что сегодня она уместна. Открыл дверцу верхнего шкафчика, достал бутылку виски. Стекло было тяжёлым, янтарная жидкость неторопливо скользнула по стенкам, когда он наклонил бутылку. Этикетка слегка потёрлась у краёв. Он покупал этот виски для выходных, иногда позволял себе один стакан, когда день выходил слишком длинным.

Из сушилки взял чистый толстостенный стакан. Стекло было прозрачное, без рисунка, грани казались немного мягкими. В таких стаканах напитки всегда выглядят честнее. Он налил немного, ровно столько, чтобы покрыть дно и подняться чуть выше. Этого было достаточно, чтобы разогреть грудь, но не затуманить голову.

На подоконнике кухни стояла пепельница, подаренная когда-то коллегой. Дмитрий не курил, пепельница служила подставкой для ключей и монет. Сегодня она осталась пустой, ключи лежали в кармане куртки. На столе лежал его блокнот, ручка, лист с черновыми пометками по делу. Возле блокнота лежала визитка «Опоры». Белый картон, мягкий шрифт, зелёный знак в виде условного дерева, на ветвях которого сидели стилизованные человечки. Слоган под названием обещал присутствие рядом.

Дмитрий сел, поставил стакан так, чтобы тёплый свет лампы проходил сквозь жидкость. Виски заигралой оттенками, от медового до тёмного. Он взял стакан в руку, почувствовал, как холод стекла медленно отдаёт тепло ладони. Сделал маленький глоток. Напиток мягко коснулся языка, сначала сладостью, потом лёгкой горечью, потом разошёлся по горлу. Грудь согрелась, плечи чуть отпустило.

Виски в такой дозе не обещал забыть. Он обещал другое. Немножко расширить границы, чтобы мысли могли двигаться свободнее, но не теряли форму. Дмитрий никогда не позволял себе выпить больше двух таких порций. В его мире есть правила, которые нельзя нарушать, если хочешь сохранить контроль. Контроль был для него не просто привычкой, а единственным способом не утонуть в прошлом.

Он откинулся на спинку стула, посмотрел в окно. Из окна кухни открывался вид на двор: качели под снегом, низкие кусты, детская горка, которую уже почти полностью занесло. На лавочке под деревом кто-то оставил пакет. Пакет светился холодным полиэтиленовым отблеском, как чужая мысль, забытая в головах людей.

За этот год город привык к новостям о самоубийствах. В сводках всегда появляются такие строки. Большой город дышит многообразно, в этом дыхании есть место и выдоху тех, кто больше не выдерживал собственных звуков. В статистике подобные случаи выглядят обычными. Пара в месяц, иногда три. Разный возраст, разный социальный статус, разные мосты и квартиры, разные способы. Психиатры говорят о сезонности, социологи говорят о напряжённости, журналисты пересказывают чужие трагедии в трёх абзацах. Все это так, он знал это по сводкам.

Но в прошлом году что-то в череде этих случаев начало раздражать его память. Не разум. Именно память. Слишком похоже складывались некоторые детали. Время суток, выбор места, отсутствие явных долгов или тяжёлой зависимости. В одном деле человек оставил записку, в другом ничего не написал, в третьем отправил короткое сообщение, словно подтверждал чью-то невидимую договорённость. История с мостом казалась очередным эпизодом в длинной полосе чужих решений, и всё же внутри у него с самого начала было ощущение, что это не одна линия, а несколько, аккуратно положенные рядом.

Он сделал второй глоток. Тепло в желудке стало явственнее. Виски напомнило о редких вечерах, когда они с братом сидели на кухне в родительской квартире и пили чай, иногда коньяк, когда удавалось достать хорошую бутылку. Брат смеялся громче, говорил быстрее, всегда немного поддевая Дмитрия. Тогда казалось, что они успеют поговорить обо всём. Время выглядело бесконечным.

Брат был старше на три года. После армии вернулся другим. Слов стало меньше, жесты стали медленнее. Он устраивался на временные работы, терял их, вновь искал. Девушка, с которой он собирался жить, ушла к другому. В родительской квартире стало теснее не из-за мебели, а из-за невысказанных фраз. Дмитрий тогда уже учился на юрфаке и жил в общежитии, считал, что люди или действуют, или жалуются. Если выбирают первое, нужно помогать, если второе, нужно оставить их в покое.

В тот вечер, который остался с ним навсегда, брат позвонил и сказал: «Зайдёшь?»

Голос был странно ровным, чуть усталым, но без надрыва. Дмитрий стоял на остановке после долгого дежурства стажёром, в руках был пакет с книгами. Он глянул на часы. Впереди была бессонная ночь с конспектами, на следующий день зачёт.

«Завтра», – ответил он. – «Сегодня не успеваю. Завтра заеду после пар».

Брат сказал «ладно», сказал без обиды. Они попрощались. Завтра так и не наступило. Наступило утро, когда мать набрала номер дрожащими пальцами и не смогла сразу произнести, что увидела в комнате.

Всё остальное шло по схеме, которую он позже видел десятки раз в чужих делах. Вызов, дежурные, лента, протокол, опрос соседей, краткое заключение. Только теперь протокол касался не чужого человека, а того, чьё имя он знал с детства, чью одежду донашивал, чьи взгляды считывал без слов. В том письме, которое брат оставил на столе, было три строки. Нет длинных объяснений, нет украшений. Короткое извинение, подтверждение собственной ответственности и просьба не мучить родителей вопросами.

С тех пор Дмитрий терпеть не мог фразу «ничего не предвещало». Всегда что-то предвещает. Просто не все готовы видеть. В тот день у него не хватило смелости или терпения, чтобы признать, что голос брата звучал иначе. Он решил, что всё успеется завтра. Вместо завтрашнего получил ту картинку, которую нельзя вытравить из головы никаким алкоголем. Ремень, табурет со скошенной ножкой, взгляд матери. Он мог бы не становиться следователем. Но после этого выбора как будто не осталось. Ему нужно было место, где решения фиксируются, где пустота между словами «если бы» заполняется фактами. Следствие давало такую иллюзию.

Он бережно поставил стакан на стол. Виски медленно вращалось, стеклянная стенка немного запотела. В комоде лежал один предмет, связанный с прошлым, папка с фотографиями. Он редко доставал её, но всегда знал, где она лежит. Сегодня он достал, положил перед собой. Развернул. На первой странице была фотография: двое подростков, солнце, река, мост вдалеке. Брат держит его за плечо. У обоих в руках мороженое. Лица открытые, на лбу у брата мокрая прядь волос. На заднем плане перила. Он всмотрелся в этот фон и понял, что мозг играет с ним в злую игру. Мосты и перила стали частью его работы, но они же были частью обычной жизни. Тогда, когда никто не думал о том, как легко оттолкнуться от такого перила вниз.

Он отложил фотографию, не стал листать дальше. Закрыл папку, вернул её в шкаф. Виски легло тонкой полосой тепла под рёбрами. Мысли стали медленнее, но ясность не ушла. Напротив, картинка с моста сегодняшнего и моста прошлого чуть сместилась, проявляя контуры общего.

Серия самоубийств за год могла быть статистикой, лишь фоном. Но фон этот был тем, на котором и он сам когда-то жил, пока брат не превратил статистику в личную историю.

Теперь, когда он смотрел на сводки, каждая строка прежних месяцев отзывалась внутри. Они уходили тихо, быстро, как будто за ними стояла короткая согласованная команда.

Он вспомнил слова Анны про сеть. Про узлы, которые она пытается удерживать. Про то, что человеческое поведение редко укладывается в прямую линию. Её голос в кабинете был спокойным, взгляд прямым. В её словах не было утешительных фраз, которые обычно раздражают. Она не пыталась оправдаться заранее, не пыталась перекинуть ответственность. Она была уверена в своей системе. Та уверенность сейчас смотрелась одновременно опорой и возможной угрозой.

Он сделал ещё один маленький глоток. Виски оказалось надёжным посредником между днями. Не уводило сознание, а просто размягчало ту точку внутри, где скапливается усталость.

Перед глазами всплыла другая сцена, уже из недавнего. Елена, молодые годы, их первая квартира. Она сидит на подоконнике, ноги внизу, в руках кружка с чаем. Фигура лёгкая, волосы собраны. Она говорит о книгах, о детях, о том, как важно не превращать дом в казарму. Тогда ему казалось, что это само собой разумеется. Он был уверен, что никогда не станет жестким. С годами правил прибавилось, а мягкости не хватало.

Когда Платон стал старше, Елена первой заметила, что в ребёнке растёт тревога. Сначала это были мелочи: длинные ночи без сна, странные вопросы, чуть учащённое дыхание на контрольных. Она предлагала повести его к специалисту. Дмитрий искал объяснения в школе, в нагрузке, в гаджетах. Его раздражало слово «паника», будто оно обнуляло все их усилия.

Елена собралась и ушла, когда поняла, что объяснения превратились в стену. Не было громкого скандала, делёжки вещей, долгих сцен. Она просто в один день сказала, что больше не может жить там, где её слова отскакивают, и привыкать к этому не хочет. Уехала в другой город, взяла работу в школе, оставила Платона с ним по обоюдному согласию. Сын выбрал его, возможно, потому, что привык к его молчанию и к ощущению спокойствия рядом, которое внешне выглядело надёжным.

С тех пор между ними осталось много невыговоренного. Она звонила, интересовалась, писала сообщения. Он отвечал коротко, всегда по существу. Любая тема, касавшаяся эмоций, превращалась в поле, где он чувствовал себя неуверенно. В протоколе нет места для слов «мне больно», «я боюсь», «я жалею». Там есть формулировки «установлено» и «подлежит проверке». В жизни эти формулировки не работают, но он часто всё равно использовал их как внутренние опоры.

Теперь, сидя на кухне со стаканом, он понял, как тонко переплетаются статистика города и его собственная история. По сводкам в этом году городу следовало ждать двадцать пять, тридцать таких случаев. По данным бюро чисел могло быть и больше. В его деле пока фигурировало несколько. В этом ряде нынешняя смерть на мосту не выделялась ничем, кроме совпадений. И всё же то, как легко и аккуратно легли рядом слова из разных сообщений, не давало покоя.

Слова «белый шум» раздражали сильнее всего. Он встречал их до этого в отчётах, но не придавал значения, списывал на современный язык, на влияние кино. В одном случае человек написал их, адресуя сообщение начальнику, в другом бывшей жене, в третьем никому конкретному, отправив самому себе черновик.

Белый шум, с точки зрения физики, это равномерное распределение частот. С точки зрения человека, который стоит на краю, это ощущение, что всё вокруг превратилось в неукротимое шипение. Брат никогда не использовал подобные выражения. Он писал сухо. Поэтому то, что сейчас чужие люди выбирают одну и ту же картинку, казалось особенно странным.

Он допил виски, поставил пустой стакан на стол. Стекло оставило круг на столешнице, круг медленно подсыхал. В этой почти невидимой линии было что-то похожее на те следы на бетоне у моста. Ничто по отдельности, но в общей картине могло стать частью пазла.

Квартира немного качнулась, но не от спиртного. Скорее от того, что он позволил себе отпустить мысль дальше, чем обычно. Сергей Петров в морге скажет завтра, что по механике всё чисто. Прокуратура спросит о мотивах. Журналисты, если узнают, найдут пару фраз для сюжета. Вся система в таких историях работает по отлаженной схеме. Иногда схема скрывает под собой излом, который не вписывается в общее.

Дмитрий посмотрел на часы. Было ещё не так поздно, чтобы назвать этот вечер концом дня, но поздно для звонков по делу. Он погасил свет на кухне, оставил только ночник в коридоре. Прошёл к окну в комнате, отдёрнул штору. Во дворе у подъезда стояла девушка с собакой. Собака рылась носом в снегу, девушка смотрела на экран телефона. Её лицо светилось голубым, глаза были опущены. За её спиной висела одна из камер, которые так любил Виктор. Камера моргала красной точкой, будто подтверждала своё присутствие.

Он представил, сколько людей в эту минуту держат в руках телефоны, сколько пишут сообщения, сколько из них содержат слова, которые могут стать последними. В этом невидимом пространстве из букв и дыханий тоже живут линии. Некоторые тянутся к спасению, другие к краю. Ему нужно было найти те, которые выходят на одну и ту же точку.

В спальне Платона было тихо. Мальчик всё так же лежал поперёк кровати, но плед уже не съезжал. Дмитрий чуть приоткрыл дверь, прислушался к дыханию, убедился, что всё в порядке. В этом ритме было больше смысла, чем в любой теории. Ради этого ритма он готов был сидеть ночами в кабинете, читать километры текстов, смотреть часами на видеозаписи, выискивать повторяющиеся жесты и слова.

Возвращаясь на кухню, он коснулся рукой стены, словно проверил её плотность. Стена была тёплой от соседской квартиры, от чьей-то жизни по другую сторону. Он вдруг подумал, что серия самоубийств в отчёте никогда не покажет того, что происходит за этими стенами. Там люди ругаются, мирятся, молчат, улыбаются, поддерживают, срываются, звонят в «Опору», звонят друг другу, никому не звонят. Статистика фиксирует только финал. Всё остальное остаётся в темноте.

У него перед глазами стояло дело, в котором брат числился не как родной человек, а как фигурант в досье. Имя, дата, статья, причина смерти. Тогда он впервые увидел, как легко система превращает живого в набор сведений. С тех пор каждое новое дело с суицидом напоминало об этой лёгкости. Он решил, что, пока имеет возможность, будет сопротивляться этому превращению, насколько хватит сил. Пусть хотя бы в нескольких делах за сухой строкой окажется реальная работа, а не автоматическая запись.

Виски помогло прогреть ночь и обострило внимание. Он собрал со стола блокнот, записал несколько кратких строк: «прошлый год», «повторяемость метафор», «связь с линиями помощи», «личное ощущение несостыковки». Поставил точку. Любое размышление, не доходящее до бумаги, казалось ему незавершенным. Когда мысль превращалась в слова, её можно было предъявить, проверить, снять или развить.

Он вымыл стакан, поставил его в сушилку. Захлопнул дверцу шкафа. Посмотрел ещё раз на визитку «Опоры». Взял её в руку, перевернул. На обратной стороне кто-то мелким почерком написал номер, которого не было в общем списке. Вероятно, чей-то личный. Возможно, рабочий Анны. Он положил визитку обратно, но место, где она лежала, привычно отметилось в памяти.

Он вернулся в комнату, выключил свет, сел на край своей кровати и на секунду прислонился лбом к ладоням. Молчание квартиры было плотным, но не давящим. В этом молчании было место для решения. Он не знал ещё, куда выведет эта цепочка самоубийств, и кто стоит на другом конце линии, но чувствовал, что в этот раз статистику не удовлетворит. В этот раз ему нужно было довести дело до предела. Не только ради службы и суда, но и ради того мальчика, который спит в соседней комнате, и ради того молодого человека с фотографии, который уже никогда не скажет ничего, кроме того, что уже записано.

Он лёг, не раздеваясь полностью, снял только рубашку и положил её на спинку стула. Виски уже перестало греть, но оставило после себя лёгкое послевкусие, как от обдуманного решения. Завтра он снова станет сухим, собранным следователем, который говорит через протоколы и постановления. Сегодня вечером он позволил себе вспомнить, зачем выбрал эту работу. Эта память была тяжёлой, но она держала его лучше любой опоры.