Читать книгу Кромка огня - Антон Абрамов - Страница 6

Накануне это началось почти незаметно. Обычное утро, в котором ничего не предвещало срыва. На подоконнике кухни стояла миска с яблоками, на плите ещё теплел чайник, в воздухе висел запах горячего чая и поджаренного хлеба. За окном двор тянул по снегу первые следы школьных ботинок, кто-то торопливо выгуливал собаку, натянув капюшон до глаз. Всё выглядело так, как выглядит каждая зима в большом городе: серо, привычно, чуть тесно.

Платон сидел за столом, поставив перед собой тарелку с кашей. Ложка лежала в тарелке, ручка касалась его пальцев, но пальцы не двигались. Он не смотрел на еду, он смотрел чуть мимо, туда, где свет от лампы обрывался на краю скатерти.

– Ешь, – сказал Дмитрий. – Остынет.

Платон кивнул, но ложку не поднял. Кивок был пустым, как ритмичное движение головами пластмассовых собачек на панели машины.

– Не хочешь? Переволновался из-за контрольной?

– Нет, – сказал он. Голос застрял где-то между горлом и грудью. – Просто… шумно.

– Шумно? – переспросил Дмитрий, не сразу осознав причину. – Сосед сверлит?

– Нет. Внутри, – сказал Платон. – Словно кто-то включил сразу все каналы.

Он попытался вдохнуть глубже, но воздух застрял в груди, как комок. Плечи чуть приподнялись и остались наверху, не желая опускаться. Сердце билось так, будто поднималось по лестнице быстрее, чем он сам. В висках стучало. В ушах появился глухой гул, похожий на то, как шипит старый телевизор, если строка с сигналом пропала.

Кухня вдруг стала слишком маленькой. Шкафчики приблизились, как стены лифта, который неожиданно остановился между этажами. Лампочка над столом светила ярче, чем обычно, а свет уже не казался тёплым, он резал глаза.

– Дыши спокойно, – сказал Дмитрий. Фраза вышла сухой, как команда, хотя он хотел сказать мягче.

Платон открыл рот, чтобы ответить, и не нашёл нужного слова. Во рту пересохло, язык словно стал толще. Ладони вспотели так быстро, что это удивило больше всего. Тело всегда догоняет состояние последним, а тут казалось, что тело опередило мысли.

Он отодвинул тарелку. Ложка звякнула о фарфор. Этот звук оказался слишком громким, почти болезненным.

– Мне плохо, – сказал он. – Сердце… как будто сейчас выскочит. И ещё… как будто всё вокруг ненастоящее. Стол – как картинка. Я сижу, но как будто не здесь.

Слова звучали странно, но именно такими они приходили. Комната вдруг стала плоской, как декорация. Края предметов размылись, а расстояния потеряли точность. До двери было как будто далеко, до окна тоже, хотя он мог дотянуться до подоконника рукой.

Он поднялся слишком резко, стул заскрипел. Земля под ногами чуть сдвинулась, как если бы дом тихо качнулся. Не сильно, но достаточно, чтобы мозг успел испугаться.

– Голова кружится, – сказал он. – И страшно.

– Чего именно боишься? – спросил Дмитрий, поднимаясь. Подошёл ближе, но не стал трогать за плечо, только протянул руку, готовую поддержать, если тот пошатнётся.

Платон попытался сформулировать. Внутри не было чёткой картинки опасности. Не было падающих лифтов, горящих домов, криков. Было другое чувство, более липкое. Будто кто-то снял привычные подпорки под миром, и теперь всё может в любой момент провалиться. Словно он стоит на мосту, под которым не река, а чернота, и сам факт, что она там есть, уже невыносим.

– Не знаю, – прошептал он. – Как будто сейчас что-то случится. Со мной. С головой, с сердцем. Как будто я перестану быть.

Эти слова прозвучали тихо, но в них было больше смысла, чем в десятках привычных «плохо». Дмитрий услышал в них то, что когда-то не услышал в голосе брата. То самое «сейчас», которое требует внимания.

– Сядь, – сказал он. – Не стой, лучше сидя.

Он подвёл Платона к табурету у стены, рядом с окном. Открыл форточку. В комнату вошёл холодный воздух, пахнуло железом пожарной лестницы и мокрым снегом. Холод подсушил воздух, сделал его острее. Платон вдохнул. Воздух был почти ледяным, но настоящим.

Сердце все ещё колотилось, руки дрожали. По спине пробежали мурашки. Он чувствовал удары пульса в горле, в висках, даже в пальцах. Казалось, что сердце стало слишком большим для грудной клетки, в одно мгновение выросло и теперь ищет, куда деваться.

– Воды хочешь? – спросил Дмитрий.

Платон кивнул. Горло действительно просило воды, хотя это не решало главного.

Дмитрий налил в стакан холодной из-под крана. Стекло в его руках было тяжёлым, влажным. Он поставил стакан перед сыном.

– Сделай два маленьких глотка, – сказал он. – Не торопись.

Платон взял стакан. Пальцы вцепились в стекло, как в поручень. Он сделал глоток, потом ещё один. Вода показалась слишком холодной, но эта резкость чуть отвлекла от вспухшего внутри страха.

– Сейчас пройдёт, – сказал Дмитрий почти привычно, как будто речь шла о судороге мышцы. – Ты не умрёшь. Сердце бьётся быстро, но это не опасно. Ты не сойдёшь с ума. Это приступ.

– Опять повторяется, – сказал себе Дмитрий, не называя слова, поскольку оно всегда казалось ему чужим, словно он произнёс термин из учебника, который никогда не любил. Когда тело решает, что ты в опасности, хотя вокруг всё спокойно. Организм поднимает тревогу без причины. По крайней мере без той, которую видно.

Платон закрыл глаза. Закрытые глаза не помогли. Наоборот, внутри стало ещё громче. Тьма под веками усилила ощущение замкнутого пространства. Он открыл их вновь и уставился на узор на стене. Маленькое пятно на обоях вдруг стало центром мира. Неровный овал, тёмная точка. Если смотреть только на эту точку, то всё остальное на секунду исчезает. Он цеплялся за неё взглядом, как за гвоздь.

– Сердце всё равно…– сказал он.

– Да, – согласился Дмитрий. – Оно ещё побьётся так, потом замедлится. Ты уже не тот, кто был пять минут назад. Это пройдёт. Другие живут с этим годами, и ничего. Ты не один.

Слова звучали немного грубее, чем он планировал. Он чувствовал, как внутри борются две силы. Одна хотела взять сына на руки, как маленького, и повторять «ничего, это закончится», другая требовала сохранить ясность и не превращать приступ в центр вселенной. Ясность побеждала. Так было всегда.

Платон сидел, стискивая ладонями колени. Медленно заметил, что воздух снова входит в грудь более свободно. Сердце всё ещё билось быстро, но уже не в такт панике, а по своей траектории. Дрожь в пальцах стала не такой заметной. Голова стала тяжелее, но перестала кружиться.

– Сейчас лучше или так же? – спросил Дмитрий.

– Лучше, – сказал он. – Чуть.

– Этого достаточно, – ответил Дмитрий. – Ты справился. Это важно. В следующий раз может быть страшнее, но ты должен знать, что это не навсегда.

Фраза получилась почти книжной, но он не стал перефразировать.

Кухня медленно возвращалась в привычные размеры. Шкафчики отодвигались на свои места. Лампочка обрела нормальный свет. Тарелка с кашей выглядела чужой, но уже не опасной. Только ложка лежала в стороне, как напоминание о том, что утро пошло не по плану.

Через полчаса приступ окончательно отступил. Остался лёгкий след усталости, как после бега или долгого подъёма по лестнице. Платон сел ровнее, провёл рукой по лицу, словно проверяя, всё ли на месте.

Дмитрий почувствовал, как внутри поднимается сопротивление. Слово «психолог» с детства казалось ему чем-то лишним, вроде декоративного элемента на фасаде дома. Но сейчас дом немного треснул. И отвернуться от трещины было всё труднее.

– Можно я пока просто полежу? – спросил Платон.

– Конечно, – ответил он.

Он проводил сына в комнату, дождался, пока тот ляжет, укроется. Задержался на секунду в дверях, слушая дыхание. Дыхание было ровным и чуть чаще обычного. В этой частоте уже не было паники, только усталость.

На кухне он налил себе крепкого чая, сел к столу и долго смотрел на выключенный телефон. Внутри ощущение беспомощности было плотным, как мокрый снег. Он отодвинул эту тяжесть и медленно набрал сообщение. Той, чей номер лежал на визитке. Той, с кем он вчера говорил о мостах.

«С утра приступ у сына. Говорит о шуме в голове. Что мне делать?»

Фраза получилась короче, чем хотелось бы. Но иногда короткая фраза честнее длинного описания. Он отправил её, положил телефон экраном вниз и посмотрел в окно. Двор жил своей обычной жизнью. Люди шли по своим делам, дети тащили портфели, собака пыталась вырваться вперёд. Никто не видел, что в одной из квартир мир на короткое время сжался до размера кухни и чужого сердца, бьющегося слишком быстро.

* * *

Рабочее утро началось в морге. Так часто бывало в дни, когда ночью кто-то решал закончить разговор с миром без согласования. Здание бюро стояло в глубине двора, окруженное ветками, обсыпанными снегом. Окна нижних этажей были забраны решетками, стекло отливало матовым изнутри, свет от ламп просачивался наружу глухими прямоугольниками. В коридоре пахло карболкой, бумагой и чем-то сладким, от чего у тех, кто приходит сюда не каждый день, начинает слегка кружиться голова.

Судмедэксперт Петров встретил Дмитрия в небольшом кабинете с длинным столом и высокими шкафами, которые выглядели старше самого здания. Лицо у Петрова было усталым и вежливым, как у человека, который давно научился говорить о смерти так, чтобы при этом не звучать жестоко.

Он положил на стол протокол вскрытия. Бумага была еще теплой от принтера.

– Чистое падение, – сказал Петров. – Высота достаточная, повреждения соответствуют. Переломы, ушибы, кровоизлияния. Ничего необычного в механике.

Дмитрий пролистал, отметил время предполагаемой смерти. Время почти совпадало с тем, которое указал дежурный, и с отметками в журналах служб. Он остановился на строке про кровь.

– Алкоголь? – спросил.

– Небольшое количество, в пределах легкого опьянения, – ответил Петров. – Не до такой степени, чтобы человек не контролировал движения. Токсикология по таблеткам еще в работе, но по предварительным данным терапевтические дозы. Ни следов тяжелых седативных, ни чего-то экзотического. Следы инъекций отсутствуют. На коже только те отметины, которые мы уже видели на месте. – Петров помолчал и добавил. – Запястья чистые. Никаких старых попыток. Иногда бывает иначе. У этого все выглядело как первое и единственное решение.

Эта фраза легла в сознание, как тонкая заноза. Дмитрий кивнул, поблагодарил, подписал расписку о получении копии. Вышел в коридор. Пол блестел от недавней влажной уборки. Под ногами скользили отражения ламп.

Рядом в узком окне виднелся двор. На снегу остались следы тележки, которая возила металлические носилки. Следы выглядели как две параллельные линии, уходящие в сторону. Дмитрий задержал взгляд и почему-то вспомнил детскую железную дорогу, которую когда-то дарили каждому второму мальчику. Тогда линии казались обещанием путешествия. Здесь они означали обратное.

Он вышел на улицу. Воздух у морга всегда холоднее, чем на соседней улице. Снег скрипел под подошвами. До отдела было недолго. Машина нагрелась быстро, стекло отпотело, тепло поднималось по пальцам, будто растворяло в них ледяную немоту.

Кира ждала у него в кабинете. На столе стоял ноутбук, рядом лежал блокнот с аккуратными пометками. Она подняла взгляд, убрала прядь волос за ухо.

– Есть предварительный разбор коридорной камеры, – сказала она. – Запись за ночь полностью. Качество не идеальное, но фигуры различимы.

Она повернула к нему экран. На сером коридоре, который он уже видел вчера, люди проходили туда и обратно. Волонтеры, администратор, кто-то из уборщиц. В полночь администратор закрыла одну из дверей, выключила часть света. Ближе к трем коридор почти опустел.

В 03:20 в поле камеры вошел высокий парень в темной куртке. Рюкзак лежал на груди плотным прямоугольником. Он шел быстро, опираясь на переднюю часть стопы. На секунду остановился у дверей переговорной, постучал, просунул голову. Через несколько секунд вышел, направился к лестнице. В руках был телефон. На экране вспыхивал свет.

– Он поднялся наверх, где комната дежурств и выход на крышу, – сказала Кира. – Через семь минут вернулся, прошел по коридору к комнате, которая отмечена у них как "тихий угол". Там задержался. Камера берет только кусок дверного проема. Мы видим, что он встал у стены и говорил с кем-то внутри. Лица не попадают.

На записи было видно, как парень поднимает руку, опирается ладонью о косяк двери. Пальцы распрямлены, жест скорее успокаивающий, чем угрожающий. Через несколько минут он выходит. Движения стали мягче, шаг замедлился. Он поправил рюкзак, пошел к лестнице вниз. В 03:40 его фигура исчезла из кадра.

– К этому времени, по логам, как раз шел разговор с погибшим, – сказала Кира. – Исходящий с их виртуального номера. Длительность пять минут.

– Звук? – спросил Дмитрий.

– Не пишется. Только картинка, – ответила Кира. – По идее, звук у них только в переговорных и то не всегда, это нужно уточнять. В коридоре ограничиваются видеонаблюдением.

Дмитрий сидел чуть наклонившись, следил за движениями фигуры на экране. Никаких резких жестов, никаких скрытых предметов в руках. Рюкзак мог содержать что угодно, но на видеозаписи он был всего лишь темным прямоугольником. В сумме с ночным мостом изображение смотрелось почти символически. Человек, рюкзак, лестница. Картинки, которые повторяются в разных делах.

– Узнали кто это? – спросил он.

– Администратор сказала, что это волонтер Егор Кирсанов, – ответила Кира. – Отмечен как дежурный по ночным выездам. Иногда сопровождает уличные кейсы до больницы. Конкретной должности у него нет, по документам числится как доброволец.

Имя легло на стол спокойно. Никакого напряжения в звуке, обычная русская фамилия, имя, которые можно услышать в любом дворе.

– Пока за ним ничего нет, кроме присутствия, – сказал Дмитрий. – Это надо помнить.

Он откинулся на спинку кресла, почувствовал, как позвоночник отзывается легким хрустом. Второй день после ночного вызова всегда тяжёлый. В этот день прошлое особенно легко пробивается на поверхность, как вода в трещину.

– Мне нужно к Ковальскому, – сказал он. – Поездка к лингвисту. Свяжитесь с ним, согласуйте время.

Кира кивнула.

Кабинет Сергея Ковальского находился в другом крыле того же здания, где проводили экспертизы по подписям, документам и голосам. На двери табличка с фамилией и скромной надписью «эксперт-лингвист». Внутри стоял тяжелый стол, заставленный распечатками и книгами. На полке высились словари. Около окна стояла чашка с остатками чая, на её стенках осталась тонкая коричневая линия.

Ковальский был невысоким, с мягкими плечами и внимательными глазами под золотистой оправой очков. Он любил слушать слова так же, как другие слушают музыку. Сейчас он смотрел на Дмитрия поверх листов, на которых были распечатаны тексты.

– Ты опять принес чужое отчаяние в виде SMS, – сказал он без улыбки. – Садись. Сначала список, потом детали.

Он протянул Дмитрию несколько листов. На каждом короткие фразы. Пять прощальных сообщений из разных дел, которыми Дмитрий занимался за последние годы. Два старых, два недавних, одно из этого дела. Рядом колонки с пометками, которые сделал Ковальский: повторяющиеся конструкции, редкие слова, особенности синтаксиса.

– Я сравнил тексты, которые ты отметил как "возможно похожие", – сказал Ковальский. – У всех разное настроение, разные отправители, разные адресаты. Но есть одна любопытная деталь.

Он провел карандашом по строке.

– Больше не выдержу этот белый шум, – прочитал он. – Здесь, здесь и здесь.

Он отметил три строки в трех разных сообщениях. В одном писала женщина начальнику, в другом мужчина бывшей жене, в третьем тот, кто лежал сейчас в холодильной камере и уже не скажет ничего.

– Слова "белый шум" встречаются в текстах, это не криминал, – продолжил Ковальский. – Но в этих случаях, трёх из пяти, конструкция похожа. Небольшое прилагательное, существительное, метафора нагрузки, глагол "выдержать" или его отрицательная форма. Я не стал бы делать вывод, что один человек диктовал все эти сообщения, это было бы слишком прямолинейно. Но кто-то, возможно, вводит в их речь одинаковый образ. Либо они, общаясь с одним источником, подхватывают его метафорику.

– Источник? – спросил Дмитрий.

– Книги, фильмы, лекции, группы в сети, да все что угодно, – сказал Ковальский. – Однако, если сопоставить с тем, что ты рассказывал о линии помощи, картина чуть сдвигается. Люди приходят туда с одним набором слов, а выходят с добавленным набором. Законно, пока они живы. Проблема начинается, когда совпадения в этих новых словах появляются в прощальных сообщениях. Тогда этот набор перестает быть просто стилистическим.

Он поставил карандаш на стол, слегка постукивая. Это был единственный нервный жест, который он себе позволял.

– Я не утверждаю, что кто-то сознательно вкладывает в их голову идею смерти, – сказал он. – Но кто-то, вероятно, предлагает им определенный язык описания их состояния. Язык, который потом оказывается последним, который они используют.

Дмитрий слушал и одновременно чувствовал, как внутри поднимается старый, давно прижатый слой. В том письме, которое оставил его брат, не было образов. Письмо состояло из трех предложений, написанных ровным школьным почерком. Ни "шума", ни "тьмы", ни философских фраз. Только сухое объяснение и просьба не обвинять никого, кроме него. В этом была присущая им обоим честность. И в этом же заключалась самая болезненная часть. Тогда никто не вмешивался. Никто не искал, какие слова он услышал в чужих устах. Никто не анализировал чужие метафоры. Всё закончилось быстро и непоправимо.

Сейчас было иначе. Сейчас у него было время и возможность проследить линию. Линию от голоса, который предлагает образ, до пальцев, которые нажимают "отправить" под одними и теми же словами.

– Ты хочешь, чтобы я дал заключение для суда? – спросил Ковальский.

– Пока нет, – ответил Дмитрий. – Сейчас мне достаточно понимания. Я хочу знать, есть ли у нас имя, которое можно назвать в объяснительной части ходатайства».

– Имени языка не бывает, – сказал Ковальский. – Но я могу написать, что ряд прощальных сообщений свидетельствует о влиянии общего источника метафор. Если ты предполагаешь, что этим источником могла быть конкретная структура, где разговаривают с людьми в кризисе, это уже твоя версия. Я могу только описать сходства и отличия.

– Опиши, – сказал Дмитрий. – Мы приложим это к материалам проверки. Суду все равно нужна формулировка, даже если она осторожная.

Ковальский кивнул, взял карандаш и сделал отметку на полях. Он любил аккуратные фразы, такие, которые выдерживают допрос адвоката.

– Тебе самому как звучит этот "белый шум"? – вдруг спросил он.

Вопрос застал врасплох. Дмитрий посмотрел в окно. За стеклом было белое пятно снега на подоконнике, над ним ветки, дрожащие от ветра. Город жил привычной жизнью. Автобусы шли по своим маршрутам, люди нажимали кнопки на телефонах, в квартирах кипели чайники.

– Как плохой прием, – сказал он наконец. – Когда аппарат еще включен, но уже не ловит. И ты слышишь только фон, потому что все остальное ушло.

– Может быть, – ответил Ковальский. – В любом случае тот, кто предлагает такую метафору, знает, что она отзовется. Белый шум раздражает. Люди хотят выключить его любой ценой. Это сильное словосочетание.

Дмитрий почувствовал, как где-то внутри тонко шевельнулось воспоминание. Были ночи, когда он сидел на кухне в служебной квартире, слушал старый телевизор с дефектной антенной. Шероховатый звук на пустом канале действительно сводил с ума. Тогда казалось, что стоит сделать шаг к экрану и ударить ладонью, и все прекратится. В те времена он еще не знал, насколько устойчивым может быть этот фон.