Читать книгу Правки - Антон Абрамов - Страница 2

Коридоры старых гостиниц не идут, а тянутся, как фраза, в которой автор не решился поставить точку. Свет здесь всегда приглушённый: лампы берегут себя, стены охраняют тайны, а воздух хранит смешанный аромат воска паркета, сухой бумаги и кофе, сваренного давно и из чистого упрямства: для тех, кто снова выбирает не сон.

Лада поднялась на третий этаж пешком. Лифт внизу мигнул «не работает» удивительно спокойно, словно отказ был частью сервиса, отдельной услугой для людей, которые привыкли опираться на лестницы. Она не спорила с механизмами: сегодня ей хватало сопротивления человеческого.

Папка в руке ощущалась тяжелее, чем положено пачке листов. Бумага умеет давить, когда внутри не сюжет, а чужая самоуверенность. Ремень сумки тянул плечо, и это даже помогало: лёгкая боль держит спину ровнее, чем дисциплина.

Дверь с цифрой «312» выглядела выученной репликой: тёмное дерево, латунь, царапина у замка. Глазок посередине напоминал зрачок человека, который видел слишком многое и привык ничего не выдавать.

Лада постучала дважды: аккуратно, без вызова. Просто сообщила: я здесь.

С той стороны послышалось движение – мягкое, осторожное. Щёлкнул замок, но створка не распахнулась. Она приоткрылась ровно настолько, насколько открывают тем, кого ждут и одновременно опасаются.

Глеб стоял в проёме в домашнем свитере и в беспорядке, который некоторые мужчины называют «естественной небрежностью». Свет из номера делал его лицо моложе на одну бессонницу, а тень коридора добавляла взгляду привычку держать внутри фразу, которую не стоит выпускать первой. Глаза оставались внимательными, с лёгкой насмешкой: взор человека, который привык выигрывать словами даже в моменты, когда проигрывает обстоятельствам.

– Доброй ночи, – уронила Лада и вошла, не спрашивая разрешения. Слова «можно?» она оставляла для ситуации, где ответ способен что-то изменить.

Он отступил, пропуская. Дверь закрылась негромко, но окончательно, как скобка, тихим металлическим вздохом.

Номер оказался ровно таким, каким бывают «на одну ночь»: ничего лишнего, но всё устало от чужих историй. Два кресла. Низкий стол у окна. Лампа с абажуром цвета тёплой ванили. Кровать с покрывалом, натянутым старательно, как вежливое выражение лица. На подоконнике стояла тёмная бутылка минеральной воды и стакан, которому давно надоело быть свидетелем чужих разговоров. За стеклом город N искрил поздними фонарями, мокрыми крышами и редкими огнями, будто сцена после репетиции, когда зал пуст, а свет ещё не выключили.

Лада положила папку на стол. Пластик обложки блеснул резко, почти холодно.

На титуле было напечатано: «ПРАВКИ».

Глеб задержал взгляд на названии на долю секунды дольше, чем положено человеку, которому всё равно. Потом улыбнулся так, словно само слово его развлекло.

– Вы пунктуальны, – заметил он, прислоняясь к спинке кресла. Голос у него был на удивление спокойный для человека, которому через несколько часов сдавать рукопись в печать.

Лада сняла перчатки, уложила рядом, аккуратно, без театральных жестов. В её движениях всегда присутствовала не жесткость, а точность: та самая, что больно бьёт по самолюбию.

– Я просто люблю, когда время не притворяется бесконечным, – отрезала она. – В девять тридцать у меня поезд. Между «сейчас» и «перрон» целых восемь часов. Их придётся растянуть, как неудачную метафору, и выжать.

Глеб усмехнулся едва заметно, как человек, который не хочет выдавать удовольствие.

– И вы пришли выжимать меня?

– Я пришла выжимать текст. Вас – если попадёте под пресс вместе с ним.

Она вытащила из папки пачку листов, разложила веером. Бумага пахла типографией будущего, ещё не отпечатанной, но уже обречённой стать пачкой экземпляров, на которые будут ставить чашки и закладки.

– Забавно. Когда рукопись становится пачкой, она начинает вести себя, как вещь. До этого она была живой.

– До этого она была вашим оправданием, – Лада пролистнула пару страниц. – Живым вы называете то, что ещё можно переписать. Когда текст застынет, вы вдруг начнёте любить его таким, каким он получится. Патологическая привязанность.

Глеб потянулся к окну, будто хотел вытащить из темноты ещё один аргумент.

– Значит, у меня восемь часов, чтобы вас разочаровать.

– Восемь часов, чтобы перестать разочаровывать читателя, – поправила Лада, не повышая голоса.

Глеб не сел сразу; постоял у окна, будто пытался перехватить из города ещё одну спасительную уверенность. Затем всё-таки опустился в кресло, и мебель отозвалась тихим скрипом, старые вещи всегда комментируют происходящее.

– Вы читали всю рукопись?

– Я читала настолько, чтобы понять, где вы врёте красиво, а где ленитесь честно.

Фраза повисла между ними не пустотой, а тягой, как струна, которую кто-то щёлкнул ногтем.

Глеб повернул голову, прищурился.

– Вы умеете ставить диагнозы без анализов.

– Редактура – всегда вскрытие. Там анализы уже не нужны.

Лада пробежала глазами первые строки.

– Начало сильное, – произнесла она неохотно; похвала у неё выходила экономной, как сдача на кассе. – «В номере пахло чужими решениями…» Это хорошо.

Он чуть наклонил голову, жест, который мог означать благодарность, а мог быть подписью: я и сам знаю.

Она продолжила дальше, и тон её изменился на едва заметную долю, этого оказалось достаточно, чтобы помещение стало теснее.

– А вот здесь вы делаете вид, что не замечаете собственной слабости, – сообщила Лада и упёрла ручку в строку. – «…и мандаринами из вазы». Вот это – костыль.

Глеб поднял бровь.

– И что не так с мандаринами? Это всего лишь элемент. Деталь создаёт воздух, – Глеб развёл руками, будто объяснял аксиому ребёнку. – Без таких вещей сцена будет плоской.

– Они слишком стараются быть атмосферой. Это не запах, а подмигивание, – Лада скользнула взглядом по абзацу. – У вас есть места, где воздух рождается сам. Здесь вы его дорисовываете.

– Детали – это ремесло, – мягко возразил он.

– Детали всегда правда. А она не украшает себя фруктами по требованию. И потом, запах, как правило, честнее автора. Он не строит из себя глубину.

Она зачеркнула слово уверенным движением и сверху вывела другое: «яблоками».

– Яблоки? – скривился он. – Слишком очевидно. Вы заменяете цитрусовый трюк на библейскую подсказку.

– Очевидное иногда честнее остроумного, – ответила Лада. – Читатель не обязан благодарить автора за фокус. Он должен верить. Яблоки – культурный пласт. Не потому что священные. Просто ассоциация работает без усилия. Читатель поймёт, даже если будет ехать в метро и держаться одной рукой.

– Я не пишу для метро.

– Тогда не жалуйтесь на тиражи. Писатель, который пишет только для тишины, потом обижается на шум.

Глеб откинулся, вытянул ноги, будто устраивался на долгую оборону.

– Вы говорите так, словно писатель постоянно виноват. Вы звучите как издатель, а не как редактор.

– Писатель постоянно отвечает, – спокойно произнесла она. – Виноватым он делает себя сам.

Лада перелистнула.

– Издатель звучит так, точно улыбается. Я звучу так, как будто считаю.

– О, это да. Счётчик в голове у вас явно встроен.

Лада не подняла глаз.

– Счётчик – это совесть. У вас она тоже есть, просто вы держите её в черновиках.

Он провёл ладонью по волосам, растрепав их ещё сильнее.

– Похоже, вы любите ломать.

– Я люблю, когда держится, – возразила Лада. – Ломается оно и без меня.

Глеб вдруг усмехнулся, не обидно, но с лёгкой усталостью.

– Что ж. Давайте разыграем вашу любимую пьесу. Редактор против автора. Акт первый: «Снимем мандарины».

Глеб потянулся к стакану, но вместо воды взял ручку и покрутил между пальцев, жест привычки, которая требует предмет, иначе начнёт требовать правду.

– Лада, вы же понимаете, что писательство – не бухгалтерия? Там нельзя всё измерить.

Она постучала ногтем по полю листа.

– Закулисье писательства – это сплошная бухгалтерия. Не притворяйтесь романтиком. Автор пишет, редактор чистит, корректор вылавливает «не» и «ни», маркетинг рисует обложку, отдел продаж торгуется с витринами. А вы потом выходите на презентацию и изображаете вдохновение. Вот и весь театр.

Глеб улыбнулся шире, но в улыбке проскочила заноза.

– Вы сейчас говорите о моей профессии так, будто сами никогда не были на сцене.

– Я на сцену и не выхожу. Я стою за кулисой и держу верёвку, чтобы занавес не рухнул на актёров. Разница принципиальная.

– Актёры – это мы?

– Актёры – это ваши читатели. Вы их постоянно заставляете играть в вашу игру. Я лишь проверяю, чтобы правила были написаны мелким шрифтом, но не подлостью.

– Значит, вы человек закулисья, – произнёс он, и в голосе мелькнуло уважение, которое он попытался замаскировать. – Тот самый, кто в темноте с фонариком, пока на сцене блистают.

Лада откинулась на спинку, будто проверяла, выдержит ли мебель её спокойствие.

– На сцене блистают те, у кого микрофон. В темноте работают те, кто отвечает за свет.

– И за то, чтобы автор не выглядел идиотом, – добавил Глеб.

– Автор делает это сам. Моя задача – хотя бы сократить ущерб.

Он рассмеялся, но смех вышел коротким, сдержанным; его словно зажали между зубами.

– С вами приятно. Вы честная.

– Со мной удобно. Приятно бывает с людьми, которые гладят по голове и называют это профессионализмом.

Глеб поднял ладони, как жест мира, и наклонился вперёд.

– Скажите честно, Вы ненавидите авторов?

– Я презираю лень. А она часто маскируется талантом. Особенно в рукописях, которые уже приняли в издательство.

– Значит, мою приняли, – он прищурился. – И вы всё равно пришли.

– Я пришла потому, что мне нравится спасать корабли до того, как они столкнутся с айсбергом рецензий.

– Я мог бы попросить другого редактора.

– Могли бы, – Лада кивнула. – Только тогда у вас получилась бы книга, которая всем понравится и никого не заденет. И через месяц её забудут даже те, кто купил.

– Хорошо. Никаких поглаживаний. Только ножницы.

– Ножницы у меня в голове, – ответила Лада довольно. – В руках лишь ручка.

Он рассмеялся: коротко, беззвучно, как человек, который не хочет будить соседей и одновременно хочет разбудить собеседницу.

– Вы умеете продавать боль как услугу.

– Я умею не врать. Это дешевле.

Она читала дальше. По тексту герой входил в номер, смотрел на город, думал о возвращении, о том, что некоторые улицы зовут не адресом, а воспоминанием. Лада отметила два удачных оборота и три рыхлых места. Она не любила говорить «рыхлый» вслух, но слово точное, а это и есть её инструмент.

– Здесь вы делаете вид, что не знаете, зачем герой приехал в город N, – произнесла она, прижимая лист ладонью.

Глеб не отвёл взгляда.

– Потому что он сам не знает.

– Тогда покажите это. Сейчас он выглядит так, будто скрывает сюжет от читателя. Читатель чувствует, когда его держат за дверью, чтобы он не выскочил раньше времени.

Глеб забрал лист, перечитал абзац, задумчиво сжал губы.

– Вообще-то у героя травма. Поэтому он ходит кругами.

– Травма – не оправдание кругов. Круги – это только форма. Содержание должно кусаться.

Глеб положил ладонь на край стола. Кожа на костяшках натянулась.

– А если я не хочу, чтобы кусалось? Если я хочу, чтобы болело изнутри?

Тонкая улыбка скользнула по лицу Лады как признание: собеседник не совсем пуст.

– Тогда придётся писать точнее. Внутренняя боль без точности – просто туман. Дымка хороша, пока в ней не нужно найти выход.

– Вы правда верите, что читатель всё замечает?

– Я верю, что читатель замечает ложь. Даже когда не может её объяснить.

Он положил лист обратно и поднялся. Прошёлся до окна, распахнул форточку. В комнату ворвался влажный холод и далёкий шум машины. Город выдохнул внутрь.

– Вы сегодня в роли прокурора, – произнёс Глеб, глядя на мокрые крыши.

– Сегодня я в роли врача, – поправила Лада. – Прокурор наслаждается обвинением. Врач не имеет такого удовольствия.

– А кто тогда наслаждается?

– Критик, – ответила Лада и тут же добавила: – И отдел маркетинга. Им важно, чтобы рукопись «цепляла». Они обожают слово «цепляла», потому что оно ничего не означает.

Глеб повернулся, опираясь ладонью о подоконник.

– О, да. Маркетинг. Эти люди способны превратить трагедию в «роман о выборе» и поставить рядом сердечко.

– И сказать: «для поклонников…», – Лада сделала отметку на полях. – Хотя поклонники чего угодно сами найдут, чему бы им поклоняться.

Глеб замолчал не пустотой, а сжатием плеч: его укололи туда, где у писателя хрупкое место – место, где текст встречается с витриной.

Лада отложила лист, подняла другой.

– Раз вы хотите олдскул и честность, – произнесла она, – придётся перестать притворяться, что у писательства нет изнанки.

– Изнанка есть у всего, – отозвался Глеб. – У вас тоже.

– У меня изнанка хотя бы оплачивается по смете, – сухо заметила Лада. – А у вас – обещаниями «потом».

Он усмехнулся, на этот раз мягче.

– Вы говорите как человек, которому не присылают авторские экземпляры вовремя.

– Мне присылают пачки правок вовремя. Это хуже.

Глеб сделал шаг к столу, сел ровнее.

– Лада, скажите честно, – произнёс он, – вам нравится эта работа?

Она подняла глаза.

– Мне нравится момент, когда текст перестаёт врать. Он всегда сопротивляется, как живой. А потом всё же сдаётся. И становится тем, чем мог быть.

– Сдаётся… – Глеб качнул головой. – Вы называете это сдачей. А я называю это потерей.

– Это потому, что вы путаете себя с рукописью, – отрезала Лада. – Текст – инструмент. Вы – человек.

– Очень утешительно. Скажите это мне, когда я буду читать отзывы: «не понял, скучно, много букв».

Лада фыркнула.

– О, отзывы. Самый токсичный жанр современной литературы. Люди там пишут не про книгу, а про собственную потребность доказать, что они умнее автора.

– Или умнее редактора, – добавил Глеб ехидно.

– Редактора там вообще не замечают. Мы, по их мнению, не существуем. Мы – миф. Призрак в корректуре.

Глеб вытянул шею, будто прислушиваясь к слову «миф».

– А вы хотите, чтобы вас замечали?

Лада на секунду задержала пальцы на полях.

– Я хочу, чтобы текст не развалился. Этого достаточно.

Она снова опустилась в чтение, и некоторое время в номере звучал только шелест бумаги, лёгкий гул батареи и редкое дыхание города. Лада делала пометки быстро, без лишних штрихов: работа у неё была похожа на хирургическую.

Потом она подняла голову, хотела продолжить вслух и вдруг замерла.

В углу номера, там, где прежде была только тень от кресла, стояла ваза.

Простая, стеклянная. Внутри были яблоки.

Лада не вздрогнула резко; её тело просто перестало двигаться, и это было страшнее любого вскрика. Лицо внешне осталось спокойным, зато в глазах щёлкнуло что-то металлическое: привычка доверять реальности столкнулась с фактом, который не помещался.

Глеб уловил её взгляд, обернулся и тоже застыл. Паники не было; скорее, там мелькнуло удивление профессионала, который не ожидал такой декорации в собственном спектакле.

– Это… – начал он и не продолжил.

Лада подошла к вазе медленно. Не из страха, это было похоже на видимость контроля: быстрые шаги в таких ситуациях делают тебя смешным. Она взяла яблоко, подержала на ладони. Оно было холодным, тяжёлым, настоящим. Запах – сладковатый, земной, настоящий.

– Вы это устроили? – спросила она, и голос прозвучал слишком спокойно для вопроса.

Глеб наклонился, коснулся другого яблока. Пальцы задержались, будто он пытался найти секретный механизм.

– Если бы я умел создавать предметы, – произнёс он наконец, – я бы начал с денег.

Лада распахнула папку, нашла страницу, где зачёркнуты мандарины и вписаны яблоки. Чернила высохли, слово стояло нагло, как подпись.

– В гостинице кто-то любит реквизит, – бросила она и тут же сама услышала, как нелепо звучит попытка спасти рациональность.

Глеб оглядел комнату: стены, лампа, покрывало, пустая тумба. Никаких следов обслуживающего персонала, никакой секретной двери. Только тишина отеля и их двое.

– Место не похоже на бутафорский цех, – заметил он, ирония прозвучала осторожнее, чем раньше.

Она посмотрела на Глеба.

– Значит, у нас появилась новая проблема.

– Какая? – он попытался улыбнуться, но вышло слишком осторожно.

– Текст перестал быть бумажным.

Лада положила ладонь на рукопись, словно удерживала её на месте.

– Скажите, – произнесла она наконец, – у вас в договоре с издательством есть пункт «мистические эффекты в рамках рекламной кампании»?

Глеб фыркнул.

– У меня в договоре есть пункт «автор обязуется улыбаться на фото». Это страшнее любого мистицизма.

Лада вернула яблоко на место так аккуратно, точно предмет мог обидеться.

– Не смейтесь. Я не люблю, когда мир начинает подыгрывать текстам.

– А я как раз этим и занимаюсь, – Глеб развёл руками. – Я заставляю мир подыгрывать. Читатель платит за то, чтобы ему показали, как иначе могло быть.

– Читатель платит, чтобы его не считали идиотом, – Лада резко пролистала дальше. – Давайте проверим.

Глеб медленно выдохнул, и в выдохе исчезла половина его театральной лёгкости.

– Лада… – произнёс он и осёкся, словно имя оказалось слишком интимным в момент, когда реальность ведёт себя неприлично.

Она не сделала замечания. Её внимание работало уже в другом режиме.

– Что именно мы будем проверять? – уточнил он.

– Закон. Если это совпадение, оно не повторится. Если это закономерность, то мы увидим реакцию.

Она нашла в тексте следующее описание: «Лампа была с трещиной на абажуре, как у старой памяти». Лада скривилась: образ слишком старательный.

Зачеркнула «с трещиной», написав: «с пятном».

Лампочка жужжала ровно. Абажур светился молочным кругом. Через секунду по ткани расползлось тёмное пятно, казалось кто-то капнул чаем и тут же пожалел.

Глеб отступил на шаг. Лицо его побледнело уже не драматически, а по-настоящему: кровь ушла в глубину, оставив на коже оттенок бумаги, которую держат на свету.

– Вы видите? – Лада не спрашивала; она фиксировала.

Глеб кивнул.

– Это… невероятно. Может быть, это издательство. Они нашли новый способ мотивировать автора сдавать рукопись вовремя.

Лада бросила на него взгляд, который мог бы резать стекло.

– Не уходите в шутки. У вас иногда получается, но сейчас это бесполезно.

Глеб поднял ладони, показывая: я не спорю.

– Хорошо. Тогда что? Мы в комнате, где правки воплощаются?

– Похоже, – Лада прошлась вдоль стола. Каблуки не командовали, они убеждали. – Причём не только правки. Текст… – она дотронулась до стопки, – как будто слушает.

Глеб склонился над страницами.

– Слушает? Это уже почти метафора.

– Сейчас я метафоры ненавижу ещё сильнее. Потому что они вдруг становятся буквальными.

Глеб поднял один лист, прочитал пару строк, затем посмотрел на город за окном.

– Если это правда, надо быть осторожными. Любая фраза как гвоздь. Вбил не туда и всё.

Лада усмехнулась без веселья.

– Впервые слышу от автора слово «осторожно».

– Я тоже удивлён, – он пожал плечами. – Просто… мне не нравится, когда мои приёмы выходят из книги в комнату.

– Хорошо. Тогда давайте искать правила.

Лада подошла ближе к листам, словно к карте местности.

– Текст реагирует на правки. Значит, любое изменение, как команда.

– И не только изменение, – добавил Глеб и наклонился к странице. – Посмотрите на поля.

Лада перевела взгляд и застыла.

Под её последней пометкой появилась строка, напечатанная тем же шрифтом, что и основное тело текста. Не ручкой. Не кляксой. Полноценное предложение, ровное, как приговор.

«Она подумает, что это хуже, чем шутка».

Лада прочитала и почувствовала, как кожа на затылке стянулась.

– Вы это внесли? – произнесла она, не глядя на него.

Глеб склонился, перечитал, и его губы сжались.

– Я к ручке не прикасался.

Лада вновь оглядела номер. Никаких призраков, фантомов и шорохов за шкафом. Только они двое, бумага, яблоки и пятно на абажуре.

– В комнате больше никого нет, – произнесла Лада, словно ставила печать.

Глеб резко взглянул на дверь, на замок, на ручку. Потом снова на строку.

– Значит, текст нас опережает, – произнёс он, и в голосе наконец исчезла игра.

Лада не отвечала сразу. Она смотрела на напечатанное предложение, словно на надпись на стене, которую внезапно увидела только сейчас. Мысль о «закулисье» в этот момент стала смешной: никакие договоры, дедлайны и маркетинговые брифы не готовят к тому, что у текста появляются собственные реплики.

Глеб опустился в кресло медленно. Плечи у него напряглись, со стороны казалось, что он держит на себе невидимую конструкцию.

– Лада… – произнёс он, и в этот раз имя прозвучало как просьба о профессионализме. – Скажите, что вы делаете, когда текст ведёт себя неадекватно.

– Я делаю так, чтобы он перестал, – отрезала она. – Мы не будем превращать это в мистику. Нам нужны правила.

Глеб попытался усмехнуться, но губы не слушались.

– Как в театре: если в первом действии показали ружьё, оно выстрелит.

– У нас показали вазу, – Лада кивнула. – И пятно. И строку, которая печатает нас вперёд.

Глеб поднял палец.

– И ещё один факт. Мы здесь из-за рукописи. Значит, рукопись – сцена.

Лада не спорила.

– Тогда любое наше слово – реплика. Любой жест – ремарка. Любое молчание – сноска, – добавил Глеб и тут же сжал губы, будто понял, что проговорился: он слишком точно назвал то, что происходило.

Лада подхватила мысль без сожалений.

– Именно поэтому эмоции придётся держать в руках. Если нас описывает текст, он может использовать то, что мы выдаём.

Глеб посмотрел на неё внимательно.

– Вы сейчас говорите, будто боитесь не комнаты, а себя.

Лада коснулась бумаги кончиками пальцев.

– Я боюсь того, что во мне есть материал. Он всегда лезет наружу не вовремя и его тут же превращают в сюжет.

Он тихо выдохнул и кивнул, в знак того, что понял не только слова.

Лада перелистнула страницу, нашла место, где герой вспоминает актовый зал, школьную сцену, запах кулис, свет рампы. Глеб, увидев этот абзац, чуть напрягся.

– Что? – спросила Лада, не поднимая головы.

Глеб отвёл взгляд.

– Ничего.

– «Ничего» звучит так, когда человек врёт себе, – заметила она.

Глеб попытался уйти в профессиональное.

– Сцена про школу нужна. Это точка боли героя.

– Нужна, – согласилась Лада. – Только вы прячете боль за литературной дымкой. Вы пишете «я помню актовый зал» и думаете, что этого достаточно. Память состоит из фактуры: скрип ступени, пыль на кулисах, липкость лака на поручнях. Дайте плоть.

Глеб прикусил губу, но ответил не спором, а неожиданно честно:

– Если дать плоть, будет слишком… близко.

Лада подняла глаза.

– Значит, вы пишете про себя.

Он улыбнулся с той осторожной иронией, которая никому ничего не обещает.

– Все пишут про себя. Просто делают вид, что это художественный метод.

Лада не позволила разговору превратиться в исповедь.

– Тогда будем писать так, чтобы читатель видел человека, а не позу.

Глеб снова посмотрел на строку, возникшую на полях.

– Если текст нас слушает, – произнёс он, – ему понравится ваша фраза.

– Пусть нравится, – бросила Лада. – Я ему не служу.

Глеб наклонился, чтобы рассмотреть новую строчку внимательнее. Чуть ниже появилась ещё одна, свежая, словно напечатанная прямо сейчас.

«Она произнесёт: «Тогда ещё хуже».

Лада почувствовала, как язык упирается в препятствие. Слова иногда становятся тяжёлыми предметами.

Глеб поднял глаза на неё.

– Не произносите, – произнёс он тихо.

Лада смотрела на строку, на абажур с пятном, на яблоки. Её пальцы сжались вокруг ручки так, что пластик слегка скрипнул.

– Это не утверждение, – произнесла она, будто убеждала саму себя. – Это предположение.

– Оно уже сработало один раз, – Глеб указал на вазу. – И второй раз на абажуре.

Лада вдохнула коротко, затем выдохнула медленно, словно воздух был чужим документом, который нужно вернуть владельцу.

– Тогда… – её голос вышел ровным, но внутри что-то остро щёлкнуло, точно натянутая пружина сорвалась. – Ещё хуже.

Строка не исчезла. Наоборот, она стала подтверждением, печатью, снимком, пойманным заранее.

Глеб опустил взгляд и провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали еле заметно, и от этого он выглядел не писателем, а человеком.

– Значит, текст не предсказывает, – произнёс он. – Он диктует.

– Он провоцирует, – уточнила Лада. – А мы ведёмся.

– Вы только что произнесли то, что он написал.

Лада резко подняла голову.

– Потому что я не люблю, когда мной играют.

– А вы уверены, что это вы не играете? – его голос стал твёрже. – Вы же редактор. Вы умеете менять чужое, оставляя собственное в тени.

Лада грустно усмехнулась.

– Если бы я умела менять реальность так же легко, как абзацы, я бы давно исправила одну вещь.

Глеб не спросил «какую». Он только посмотрел так, словно понял: спрашивать опасно.

Лада взяла чистое поле внизу страницы: там, где обычно ставят резкую пометку «переписать», чтобы всё было честнее.

– Следующий эксперимент, – произнесла она.

– Какой? – уточнил Глеб.

Лада написала аккуратно, сдержанно и без метафор:

«На столе лежит маленький бронзовый ключ».

Она отложила ручку.

Стол оставался столом: дерево, царапина, след от горячей кружки. Прошло несколько секунд, и Глеб уже собирался что-то сказать, когда возле папки раздался короткий тяжёлый стук, как падает монета.

На полированной поверхности лежал ключ. Маленький, старомодный, с узорной бородкой. Бронза отливала тёплым.

Глеб взял его осторожно. Металл оказался прохладным и по-настоящему тяжёлым, не сувенир.

– Вы только что написали предмет, – произнёс он с оттенком восхищения, который попытался скрыть – Самое время подумать о деньгах.

Лада не позволила его эмоции разрастись.

– Теперь проверим назначение.

Глеб поднялся и подошёл к двери. Вставил ключ в замок. Металл вошёл легко, будто давно знал своё место. Он повернул.

Замок щёлкнул, не открывая, а фиксируя. Ручка стала туже, словно её привязали.

Глеб дёрнул дверь. Створка не поддалась.

Лада подошла ближе и попробовала сама. Дерево сопротивлялось так, как сопротивляется фраза, которую не хочешь произносить вслух.

– Мы только что заперли себя, – произнесла Лада.

Глеб вынул ключ и сжал его в ладони.

– Или нас заперли, – добавил он.

Лада смотрела на дверь, и в глазах у неё мелькнуло раздражение человека, который привык контролировать пространство. Она не любила ловушки, особенно те, которые притворяются игрой.

– Отлично, – произнесла Лада. – Значит, мы в комнате, которая выполняет текст, но при этом не обязана быть доброй.

Глеб чуть улыбнулся.

– Как издательский договор.

Лада коротко хмыкнула.

– Договор хотя бы можно прочитать заранее. И там мелким шрифтом не пишут: «возможны яблоки и запирающие ключи».

Глеб посмотрел на рукопись и впервые не как автор, а как человек, который увидел в бумаге угрозу.

– Лада, – произнёс он, – вы понимаете, что сейчас происходит то, о чём мечтают писатели? Текст стал реальностью.

– Я наивно полагала, что писатели мечтают, чтобы их читали, – прокомментировала она. – Остальное лишь фантазии, которые заканчиваются счетами.

Он приподнял бровь.

– Вы циничны.

– Я практична, – поправила Лада. – Цинизм – это отказ верить. Я верю. Именно поэтому сейчас я злюсь.

Глеб поднял ключ, повертел, будто пытался вычислить, в какую замочную скважину вставить это безумие.

– Тогда расскажите подробнее, как устроено ваше закулисье. Если мы застряли в театре текста, мне нужно знать, как держат верёвки.

Лада села, выпрямилась, положила руки на листы, как дирижёр кладёт ладони на партитуру.

– Закулисье простое. Сначала вы пишете вдохновением. Потом сочиняете страхом. После вы творите сроками. И на каждом этапе вы говорите себе, что вы свободны. Это ложь.

Глеб слушал, не перебивая; его глаза потемнели, не от обиды, от узнавания.

– Дальше рукопись читают люди, которым вы ничего не должны, – продолжила Лада. – И они находят то, что вы прятали. Потом приходят люди, которым вы должны. Они находят то, что вы не успели спрятать. Затем появляются те, кто будет продавать. Они находят то, что удобно предлагать. И наконец те, кто будет судить. Они отыскивают то, что нужно осуждать.

Глеб усмехнулся без защиты, почти горько.

– А читатель?

– Читатель приходит последним, – заметила Лада. – И он приносит зеркало. Иногда доброе. Чаще кривое. Но вы всё равно смотрите.

Глеб опустил взгляд на ключ.

– Значит, автор – это человек, который добровольно идёт на публичное зеркало.

– Автор – это лицо, которое пытается пережить текст и не умереть от комментариев, – поправила Лада. – И не забывайте: между вами и читателем – целый цех. Верстальщик, который увидит ваши повторы и тихо вас возненавидит. Корректор, который выловит «тоже/то же» и будет знать о вас больше, чем ваш терапевт. Художник, который нарисует вам образ героя, хотя вы его не описали. Редактор, который вырежет то, что вы считали сердцем.

Глеб поднял взгляд.

– Вы сейчас говорите, будто гордитесь властью.

Лада резко посмотрела на него.

– Я горжусь ответственностью. Власть – это когда можно не отвечать.

Глеб кивнул, принимая удар.

– Хорошо. Тогда давайте отвечать вместе.

Лада положила ладонь на рукопись.

– Вместе – значит честно. И без трюков. Если текст реагирует, нам надо держаться простых формулировок.

Глеб прислонился к стене рядом с дверью, и в его позе впервые появилось то, что в театре называют «уязвимостью»: плечи чуть опустились, подбородок перестал играть в высокомерие.

– У меня есть вопрос, – произнёс он.

Лада не подняла головы.

– У вас всегда он есть. Вы же писатель.

Глеб усмехнулся слабее, чем раньше.

– Вы верите, что литература способна менять жизнь?

Лада медленно провела пальцем по краю листа.

– Я верю, что жизнь меняет литературу. А литература иногда мстит.

– Мстит кому?

– Тем, кто пытается сделать из неё украшение, – сказала Лада и тут же добавила, чтобы не прозвучать нравоучительно: – И тем, кто использует её вместо разговора.

Глеб замолчал не пустотой, а тяжестью в лице. Он смотрел на неё так, словно эта фраза попала туда, куда он сам себе не позволял смотреть.

Лада перелистнула дальше, к месту, где герой пишет письмо, но на самом деле разговаривает с собой. Она сделала пометку: «слишком красиво – ослабляет правду». Подняла глаза и поймала взгляд Глеба.

– Что? – коротко бросила она.

– Вы сейчас правите не текст, – произнёс он. – Вы правите меня.

Лада улыбнулась едва заметно. Улыбка вышла холодной, но не злой.

– Вам полезно почувствовать разницу.

Глеб выпрямился.

– И какая же она?

– Текст можно спасти, – ответила Лада. – Человека не всегда.

Он хотел что-то возразить, но взгляд его упал на поля.

Там появилось ещё одно предложение: новое, печатное.

«Она скажет: «Текст можно спасти».

Глеб прочитал и тихо выругался одними глазами.

Лада наклонилась, увидела строку, и на секунду в её лице промелькнуло то, что у неё бывает редко: настоящая растерянность, которая тут же превратилась в злость.

– Это уже не смешно, – произнесла она.

– Я и не смеюсь, – отозвался Глеб.

Лада поднялась и подошла к столу ближе, будто хотела заслонить листы собой.

– Значит, рукопись не просто реагирует. Она строит сцену, – произнесла Лада. – И ведёт нас по репликам.

– Тогда вопрос: ради чего? – спросил Глеб.

Лада медленно перевела взгляд на титульный лист, на название.

«ПРАВКИ».

– Ради исправления, – выговорила она. – Только я не уверена, чьего.

Глеб смотрел на неё пристально.

– Вы уверены, что мы случайно встретились именно сегодня?

Лада резко подняла голову.

– Я приехала по работе.

– А я позвал именно вас, – произнёс он тихо. – И вы это знаете.

Лада не опустила глаза. У неё в груди поднялось знакомое сопротивление: когда факт хочет стать эмоцией, а ты заставляешь его оставаться фактом.

– Издательство назначило, – произнесла Лада.

Глеб качнул головой.

– Не врите. Издательство назначает тех, кто свободен по графику. А я просил конкретного человека. Вас.

Лада сжала пальцы, и ноготь слегка впился в бумагу. Она отдёрнула руку, словно от горячего.

– Зачем? – спросила она.

Глеб не ответил сразу. Он смотрел на яблоки в углу. На пятно на абажуре. На ключ в ладони. Его лицо стало серьёзным, и в строгости не было притворства.

– Потому что вы умеете слышать ложь, – заявил он. – А мне нужно, чтобы кто-то услышал мою.

Лада усмехнулась коротко, но в этом звуке не было тепла.

– Вы пригласили редактора на ночь, чтобы признаться в чём-то? Вы прекрасно понимаете, как это звучит.

Глеб всё же улыбнулся, не соблазнительно, а устало.

– Я понимаю, как всё звучит. Я писатель. Я живу внутри звучания.

Лада резко закрыла папку. Щёлкнул пластик. Комната словно стала тише, хотя батарея продолжала гудеть.

– Значит, так, – произнесла Лада. – Мы сделаем работу. И одновременно выясним правила. Без исповедей. Без драматургии. Без попыток превратить ночь в сюжет.

Глеб посмотрел на закрытую папку и тихо произнёс:

– Поздно.

Лада подняла глаза.

– Почему?

Глеб кивнул на листы, которые Лада успела разложить. На полях, под предыдущими строками, появилось новое предложение, короткое, как удар.

«Первый акт начался».

Лада медленно выдохнула. Её пальцы легли на обложку так, что казалось она удерживала крышку ящика, внутри которого шевелится что-то живое.

Глеб стоял у двери, с ключом в руке, запертый вместе с ней и вместе с текстом.

Лада подняла взгляд на него и произнесла так невозмутимо, что это прозвучало страшнее крика:

– Тогда будем умными. И очень аккуратными.

Глеб кивнул.

– Впервые за долгое время я согласен с редактором.

Лада не улыбнулась.

– Не с редактором. С реальностью. Она сегодня явно читает нас внимательнее, чем мы её.

И в этот момент, за стеклом, город N мигнул вывеской чуть иначе, подтверждая: сцена услышала реплику.