Читать книгу Правки - Антон Абрамов - Страница 3

Ночь в гостиницах умеет держать лицо. Снаружи привычные огни, мокрые крыши, редкие машины, которым всё равно, что здесь, на третьем этаже, кто-то внезапно поссорился с реальностью. Внутри лампа с пятном, ваза с яблоками, бронзовый ключ, закрытая дверь и бумага, которая перестала быть просто текстом.

Лада стояла у стола, точно караулила что-то живое. Ладонь лежала на обложке папки – не прижимала, не давила, а удерживала.

Глеб не отходил от двери. Ключ он держал низко, на уровне бедра, и металл время от времени цеплял свет, словно напоминал: предметы здесь теперь подчиняются буквам.

– Итак, – произнесла Лада выдержанно. – Мы выяснили два факта.

Глеб поднял взгляд.

– Только два? Я бы уже насчитал шесть катастроф.

– Катастрофы пока не подтверждены, – Лада сделала короткий вдох. – Факты подтверждены. Первый: исправления влияют на окружающую действительность. Второй: текст дописывает нас.

Глеб посмотрел на листы подозрительно, как смотрят на человека, с которым завтра придется судиться.

– Он не просто дописывает, – отозвался Глеб. – Он режиссирует.

Лада чуть наклонила голову.

– Тогда нам нужны правила режиссуры. Не настроение. Не философия. Правила.

– Вы говорите это так, словно сейчас достанете методичку, – усмехнулся он.

– Если бы такая методичка существовала, её уже бы продавали в бумажном пакете на кассе книжных магазинов, – Лада бросила взгляд на пятно на абажуре. – С заголовком «Как выжить после рукописи».

Глеб почти улыбнулся, но смех не успел стать легким: воздух в комнате держал напряжение, как натянутая струна.

Лада открыла папку снова. Листы шелестнули, будто недовольно: их разбудили, а они уже начали жить своей жизнью.

– Начнем с малого, – сказала она, беря ручку. – Без «герой проснулся в другом городе», без внезапных смертей и прочих авторских трюков.

– Вы считаете, у меня есть запасной город? – Глеб прищурился.

– Я полагаю, у вас есть склонность к эффектам, – ответила Лада. – А эффекты сейчас – оружие.

Глеб шагнул ближе, встал у её плеча. От него тянуло теплом и сухим одеколоном, который не старался понравиться.

– Что вы будете делать?

– Проверю границы. Например… – она ткнула ручкой в первое действие. – В тексте есть батарея. Она «говорит старым голосом». Слишком красиво. Посмотрим, что будет, если убрать сравнение.

Лада вычеркнула «как старый голос» и написала вместо этого: «ровно и глухо».

Сначала ничего не случилось. Потом гул батареи изменился не громкостью, а тембром: исчезла будто бы человеческая нотка, осталось монотонное механическое дыхание.

Глеб коротко качнул головой.

– Сработало.

– Да, – Лада опустила ручку. – Реакция не мгновенная, но уверенная. Значит, текст не слышит нас как звук. Он слышит нас как структуру.

Глеб посмотрел на нее с новым вниманием.

– Вы только что сказали фразу, которую можно поставить эпиграфом.

– Не искушайте, – ответила Лада, и в её тоне мелькнуло раздражение, казалось, он пытался украсть у неё рабочий инструмент.

Он поднял ладони.

– Не ворую. Просто… – Глеб перевел взгляд на листы. – Это страшно и красиво одновременно.

Лада коротко фыркнула.

– Красота – последнее, что меня интересует в запертом помещении.

– Тогда вас ждёт тяжелая ночь, – заметил Глеб. – Потому что всё вокруг явно настроено на драматургию.

Лада не стала спорить. Вместо этого она нашла в тексте описание стола.

– Следующий тест: добавление. Мы уже видели яблоки и ключ. Попробуем создать что-то нейтральное. Скажем… – она запнулась, выбирая предмет, который не несёт смысла. – Пепельницу.

Глеб поднял бровь.

– Вы курите?

– Я спасаю чужие тексты. Это хуже, – отрезала Лада. – Предмет нужен не мне, а эксперименту.

Она написала на полях: «На столе стоит пустая стеклянная пепельница».

Стол остался прежним. Несколько мгновений висела тишина, в которой слышно было, как за окном мокрый город перебирает шины.

Потом на полированной поверхности возник слабый стук. Появилась пепельница – прозрачная, холодная, с гранями, как у недорогого хрусталя. Пустая, до смешного честная.

– Отлично, – произнесла Лада. – Теперь убираем.

Она зачеркнула добавленное предложение.

Пепельница не исчезла сразу. Сначала она потускнела, будто стекло стало мутным. Затем предмет словно «провалился»: не громко, без особых иллюзий, просто в какой-то момент поверхность стола оказалась пустой.

Глеб выдохнул.

– Значит, отмена работает.

– Работает, – подтвердила Лада. – И требует времени. Как исправление чужого характера.

Глеб усмехнулся, но усмешка получилась колкой.

– Вы уверены, что исправляете чужие характеры? Мне казалось, вы их только раздражаете.

Лада повернула к нему лицо. В ее взгляде не было улыбки, зато была ясность.

– Раздражение – первый признак того, что человек услышал правду.

Глеб отвел глаза на секунду. Его губы напряглись, как будто он удерживал реплику, которая могла обнажить слишком много.

Лада вернулась к листам.

– Теперь важное: произнесённое слово. Мы видели строку-предписание. Текст написал – я сказала. И обратно: воспроизвёл произнесённое. Мы должны понять, что сильнее: печатная фраза или наша воля.

Глеб посмотрел на нее внимательно, со стороны могло показаться, что он сейчас услышал слово «воля» и напряжённо вспоминал, где она у него хранится.

– И как проверить?

Лада перевернула страницу. Внизу осталось место, где можно было написать одну короткую команду.

– Простейший вариант. Я напишу: «Глеб скажет: «Сейчас я хлопну в ладоши». И вы не хлопаете.

– Вы хотите поставить мне ловушку? – Глеб наклонил голову.

– Я хочу поставить ловушку тексту. Вы – просто приманка, – сухо ответила Лада.

– Очаровательно, – пробормотал он.

Лада написала фразу. Чернила высохли быстро, будто бумага торопилась зафиксировать приказ.

Глеб взглянул на строку, и его плечи чуть поднялись: тело уже готовилось подчиниться.

Лада заметила это.

– Не делайте ничего, – приказала она. – Держите руки вдоль тела.

– Это звучит как инструкция перед допросом, – отозвался Глеб, но руки послушно опустил, пальцы сомкнул.

В воздухе повисло ожидание. Оно не молчало – оно давило, будто кто-то держал над ними крышку.

Глеб вдруг сделал шаг назад, словно его подтолкнули. Лицо напряглось, нижняя губа дрогнула.

– Чёрт… – выдохнул он.

Его ладони дернулись. Секунду он боролся: видно было, как мышцы предплечий наливаются, внутри идет борьба за право быть собой.

И всё же он хлопнул. Резко. Один раз.

Звук вышел странный: хлопок был слишком сухим, почти книжным, как если бы его напечатали в воздухе.

Глеб отдернул руки, будто обжегся.

– Это не я, – произнес он хрипло.

Лада не торжествовала. Она смотрела на него пристально, как врач, который видит симптом и сразу думает о диагнозе.

– Это ваше тело. Просто оно подчиняется не вам.

– Прекрасно, – Глеб попытался улыбнуться, но улыбка сломалась на полпути. – Я стал персонажем собственной книги. В тридцать девять. Поздновато, но спасибо.

Лада быстро зачеркнула строку. Она делала это почти злой линией, будто пыталась перерезать нитку.

Глеб встряхнул кистями. Пальцы снова стали «его».

– Значит, написанное сильнее, – произнесла Лада. – По крайней мере, иногда.

– А если написать что-то полезное? – Глеб поднял ключ. – Например: «Дверь открылась».

Лада замерла.

– Не торопитесь.

– Почему? – он прищурился. – Потому что вы боитесь, что за дверью окажется новый абзац?

Лада подняла голову.

– Потому что любая простая команда может иметь цену. Если дверь откроется, мы не знаем, что откроется вместе с ней.

Глеб постучал ключом по ладони.

– Это похоже на издательскую правку. Вы всегда знаете, что убирать можно, а что – тронешь, и распадётся вся сцена.

Лада осталась серьёзной, однако в её лице мелькнула короткая мягкость.

– Именно. Поэтому сначала выбираем безопасные зоны.

Глеб вздохнул, но уступил.

Лада пролистнула дальше. В тексте встречалась сцена, где герой наблюдает город, слышит далёкий трамвай, замечает вывеску. Всё это было за окном – в реальности уже присутствовало.

– Хорошо, – отметила Лада. – Проверим, что происходит с внешним миром. Если я изменю деталь на улице, она изменится за окном?

Глеб наклонился ближе. Его голос стал тише:

– Вы хотите написать погоду?

– Я хочу написать лампочку на вывеске. Не надо сразу думать о боге.

Лада нашла строку: «Вывеска напротив мерцала зелёным». Она зачеркнула «зелёным» и написала: «белым».

Они оба посмотрели в окно.

Вывеска действительно мигала, но уже не зелёным, а белесым, холодным светом, словно кто-то снял с неё цвет.

Глеб медленно выдохнул.

– Это уже не предмет в комнате.

– Это уже масштаб, – поправила Лада. – И нам надо понять: есть ли границы у него. Потому что если их нет…

Она не закончила, но мысль была настолько ясной, что завершать её словами не требовалось.

Глеб потер ладонью шею.

– Значит, вы можете поменять город. Если захотите.

– Я могу поменять описание города. И город подстроится, – уточнила Лада. – Это разные вещи. И всё равно страшно.

Глеб опустил взгляд на бумагу.

– Тогда получается, что писательство… – он запнулся, точно боялся произнести слишком громко. – Это не про выдумку. Это про власть.

Лада закрыла глаза на миг. Веки дрогнули: раздражение перемешалось с чем-то похожим на боль.

– Писательство – это про ответственность, – произнесла она. – Власть лишь побочный эффект. Иногда токсичный.

Глеб посмотрел на неё с неожиданной серьёзностью.

– Вы говорите это так, что можно подумать уже однажды видели, как слово ломает человека.

Лада не отреагировала сразу. Она перевела взгляд на яблоки, на пятно, на ключ, на запертую дверь. Комната в этот момент выглядела слишком прилично, и от этого становилось тревожнее.

– Я видела, как слово спасает репутацию и убивает правду, – вымолвила она наконец. – И наоборот.

Глеб кивнул, будто принял. Не как любопытство, а как факт, который добавляет вес.

Лада снова вернулась к листам.

– Нам нужно понять ещё одну вещь, – сказала она. – Что происходит с памятью.

– Память? – Глеб нахмурился.

– Если текст меняет предметы, он может менять и нас. Не только руки, – Лада постучала ручкой по полю. – А это уже не игра. Это уголовное дело.

Глеб усмехнулся, но смех вышел нервным.

– Редактор, который расследует рукопись. Мне нравится.

– Мне не очень, – сухо отозвалась Лада. – Поэтому действуем аккуратно. Проверка на безопасном материале.

Она нашла в начале описание Глеба – в тексте герой был без имени, но имел внешность: «мужчина около сорока, в тёмном свитере». Лада остановилась на слове «около».

– Ваш любимый уход от точности.

Глеб поднял бровь.

– Это называется художественная размытость.

– Хотели сказать – трусость, – возразила Лада. – Сорок – значит сорок. Тридцать девять – значит тридцать девять. Ладно, не трогаем возраст. Возраст – чувствительная зона.

Глеб хмыкнул.

– Вы неожиданно деликатны.

– Я невольно трезва, – отрезала Лада. – Я не хочу, чтобы вы стали на пять лет моложе и начали вести себя ещё самоувереннее.

Глеб вновь усмехнулся, но на этот раз искреннее.

– Спасибо. Я тоже не хочу.

Лада пролистнула к описанию его рук: «пальцы уверенные, будто привыкли держать чужие слова». Она поморщилась.

– Это красиво. И слегка самодовольно.

– Вы сейчас о тексте или обо мне? – спросил Глеб.

– О совпадении, – Лада сделала пометку и больше не стала читать это место вслух. – Ладно. Проверим память иначе.

Она нашла фразу про их разговор: «Она скажет, что маркетинг ставит сердечки рядом с трагедией». Это было из прошлой главы и уже стояло на бумаге.

Глеб увидел, как Лада остановилась, и приблизился.

– Там опять наши слова?

Лада молча показала страницу.

Глеб прочитал, и его лицо стянулось, как лист под горячей лампой.

– Значит, всё, что мы произнесли… уже внутри.

– Да, – подтвердила Лада. – И значит, мы можем использовать это как инструмент.

Глеб поднял взгляд, осторожный, но яркий.

– Инструмент для чего?

Лада подвинула листы, нашла чистую страницу – место, где ещё не было текста.

– Для выхода. Не физического. Для контакта.

Глеб прищурился.

– Вы хотите написать письмо в книгу?

– Я думаю оставить сообщение тому, кто откроет рукопись, – Лада говорила быстро, как человек, который увидел шанс. – Если эта вещь когда-то окажется у издательства, у корректора, у кого угодно, кто держит её в руках… там должно быть предупреждение.

– Предупреждение о чём? – Глеб наклонился ближе.

– О том, что текст выполняет команды. Что нельзя играться. Что это опасно, – Лада остановилась. – И что мы заперты.

Глеб посмотрел на запертую дверь.

– Это звучит как записка в бутылке.

– Пусть будет бутылка. У нас тут всё уже с реквизитом, – прокомментировала Лада с сарказмом.

Глеб вдруг улыбнулся почти ласково.

– Вы умеете думать, когда страшно.

– Я способна думать именно тогда, когда страшно, – ответила Лада.

Она написала несколько строк – коротко, сухо, без лишней драматургии. «Если вы читаете это, не правьте текст. Не добавляйте команд. Мы внутри. Дверь заперта. Любое написанное действие становится действием».

Чернила высохли.

Ничего не произошло.

Лада замерла, словно ждала реакции: скрипа, вспышки, какого-то ответа.

Глеб осторожно произнёс:

– Возможно, эта часть не исполняется. Это не сцена, а предисловие.

Лада подняла на него взгляд.

– Или сообщение не для нас.

Глеб кивнул.

– Значит, надежда есть.

Лада не позволила надежде расправиться. Она вернулась к системности.

– Дальше. Мы обязаны понять, что считается «командой». Описание предмета – команда. Описание действия – тоже команда. А мысли?

Глеб задумался и произнёс медленно:

– Мысли в тексте тоже приводят к действиям. Иногда сильнее, чем прямые указания.

Лада постучала ручкой по столу.

– Тогда проверяем на минимальном. Я напишу: «Она подумает, что на подоконнике лежит спичка». И я не беру её. Просто думаю.

– Вы осторожная, – заметил Глеб. – Это приятно.

– Профессионально, – парировала Лада.

Она написала. Потом подняла глаза к подоконнику.

На краю действительно лежала спичка. Одна. С коричневой головкой, как маленькая насмешка.

Лада не двинулась.

Глеб тоже не тронул предмет.

– И что теперь? – спросил он.

Лада медленно вдохнула, будто измеряла воздух.

– Теперь я думаю, – произнесла Лада, – что мысль тоже материализуется. Значит, мы должны следить не только за словами, но и за намерениями.

– То есть мне запрещено думать? – Глеб попытался улыбнуться.

Лада посмотрела на него с удивлением, словно он предложил запретить дыхание.

– Вам запрещено думать безответственно.

– Это жестоко, – отозвался Глеб.

– Я бы сказала взросло, – ответила Лада.

Глеб отвернулся к окну. За стеклом темнота стала плотнее. Ночь сгущалась, как чернила в стакане.

– Лада, – произнёс он, и голос у него стал тише. – А если это не текст исполняет наши правки, а мы исполняем его?

Лада не сразу откликнулась. Она смотрела на спичку на подоконнике, как на улику.

– Тогда всё ещё хуже, – выдала она наконец. – Потому что это означает: писательство – не ремесло, а состояние. И мы в нём застряли.

Глеб повернулся, оперся ладонью о стену.

– Я всегда подозревал, что писательство – болезнь.

– Недуг лечится, – ответила Лада. – У текста есть финал. У хвори тоже. Вопрос, какой.

Глеб помолчал. Потом спросил неожиданно спокойно:

– А вы когда-нибудь хотели написать книгу?

Лада подняла глаза. На мгновение в её лице мелькнуло что-то чужое её обычной собранности: тонкая тень, как трещина, которую она умеет прятать.

– Хотела, – неожиданно тихо произнесла Лада. – Потом поняла, что я лучше сохраняю чужие, чем разрушаю свои.

– Это не ответ, – заметил Глеб мягко.

– Это единственный, который безопасен, – отрезала она.

Глеб кивнул. В этот момент он не пытался выиграть – он предпочитал слушать.

Лада снова посмотрела на дверь.

– Мы всё равно должны выйти.

Глеб поднял ключ.

– Тогда пора написать «дверь открылась»?

Лада медленно подошла к столу. Взяла лист с чистым полем, это было похоже на выбор места для операции.

– Мы напишем иначе, – произнесла она. – Не приказ. Условие.

– Есть разница? – спросил Глеб.

– Приказ ломает. Условие предлагает, – выразилась Лада с усмешкой. – Психология для предметов. Кто бы мог подумать.

Глеб кивнул.

– Вы разговариваете с дверью, как с трудным автором.

– Дверь сейчас честнее автора, – ответила Лада, не поднимая глаз.

Она написала: «Если ключ предназначен для выхода, замок поддастся с первого поворота».

Глеб подошёл и вставил ключ. Повернул.

Замок щёлкнул, и ручка стала мягче. Дверь действительно подалась – на сантиметр, на два. В щель проникло дыхание коридора: холоднее, сухое, с тем самым гостиничным запахом воска и пыли.

Глеб широко улыбнулся и впервые открыто. Лицо у него стало почти мальчишеским на секунду, и это выглядело неожиданно.

– Условие сработало, – произнёс он.

Лада не улыбнулась, но плечи у неё чуть опустились: напряжение отпустило позвоночник на один позвонок.

– Значит, мы нашли стиль общения, – заявила она. – Не приказной, а договорной.

Глеб наклонился к ней.

– Редакторская магия.

Лада посмотрела на него остро.

– Никакой магии. Только осторожность.

Глеб открыл дверь шире.

Коридор за ней тянулся полутёмный, пустой. Светильники горели через один, ковёр глушил шаг, стены молчали. Никаких людей, никаких тележек, никаких голосов – только ощущение, что здание слушает.

– Вперед? – предложил Глеб.

Лада не ответила сразу. Она посмотрела назад – на стол, на листы, на пятно, на вазу. Комната оставалась слишком уютной для ловушки. Снаружи хотя бы было пространство.

– Да, – произнесла она уверенно. – Только без глупостей.

Глеб поднял бровь.

– Какие глупости вы имеете в виду? Я уже не могу даже хлопнуть без разрешения текста.

Лада вышла первой. Её шаги были уверенными, но не шумными: она не хотела раздражать дом, который и так ведет себя странно.

Глеб вышел следом, прикрыл дверь и почти сразу дернул ручку, проверяя: открывается ли обратно. Дверь послушно подалась. Это немного успокоило или сделало тревогу хитрее. Он ещё не решил.

Коридор казался длиннее, чем должен был быть на третьем этаже обычной гостиницы. Перспектива уходила куда-то дальше, чем позволяла архитектура.

Лада заметила это и остановилась.

– Мы точно в отеле? – спросила она тихо.

Глеб посмотрел вдоль коридора. В конце виднелась табличка «ЛЕСТНИЦА». Чуть ближе – знак «ВЫХОД».

– Надписи есть, – выдал он. – Значит, логика ещё держится.

Лада не ответила. Она подошла к ближайшей стене, коснулась обоев. Рельеф был настоящий, чуть шероховатый, кто-то действительно клеил, не мираж.

– Мне не нравится, что всё выглядит нормально, – с тревогой заметила Лада. – Это самая опасная форма странности.

Глеб хмыкнул.

– Вы сейчас звучите как человек, который не доверяет даже ровной строке.

– Такая строка обычно скрывает вычеркнутую правду, – отрезала Лада.

Они двинулись дальше. Ковёр под ногами был мягким, воздух прохладным. Тишина давила в уши, как ватный тампон.

Глеб шёл рядом, стараясь не приближаться слишком близко. Его присутствие было ощутимым, как чужая мысль в твоей голове.

– Лада, – произнёс он. – Если мы выберемся, вы расскажете, почему вы такая?

Она посмотрела на него резко.

– Какая?

– Точная до жестокости. – Он сказал это без укоризны. Скорее, с уважением. – Словно вы однажды ошиблись в одном слове, и оно кого-то убило.

Лада молчала несколько шагов. Потом произнесла:

– Я видела, как люди превращают вину в стиль. Мне это неинтересно.

Глеб кивнул, будто принял. Его глаза на секунду стали темнее.

– А мне интересно. Я этим живу.

Лада чуть усмехнулась.

– Вы этим торгуете.

Глеб хотел ответить, но не успел.

Под их ногами ковёр вдруг стал короче, словно его «подрезали». Шаг и звук изменился: вместо глухого мягкого «пух» послышался звонкий деревянный отклик.

Лада остановилась столь резко, что Глеб едва не врезался в неё.

– Что? – спросил он, но сразу понял.

Пол под ковром исчез. Вернее, ковёр кончился, а дальше начались голые доски, светлее, старее, как в школьном актовом зале.

Лада медленно подняла глаза.

Табличка «ЛЕСТНИЦА» исчезла. На её месте висела другая – выцветшая, с облупленной краской: «КУЛИСЫ».

Глеб выдохнул сквозь сжатые губы.

– Мы перешли границу сцены.

Лада оглянулась назад. Дверь номера «312» ещё была. Цифры блестели. Но вокруг неё стены стали другими, не гостиничными, а театральными: темнее, более сухими, пахнущими пылью и деревом.

Лада повернулась к Глебу.

– Мы только что попали в следующий абзац, – выразила она общее ощущение.

Глеб попытался улыбнуться, но она снова получилась чересчур тонкой.

– Значит, глава заканчивается правильно, – пробормотал он и тут же понял, что это прозвучало как шутка, которую нельзя позволить себе.

Лада уже доставала папку, будто инстинктивно искала в ней оружие.

Глеб наклонился к её плечу и почти шепотом сказал, не играя и не позируя:

– Лада… не пишите сейчас ничего резкого. Если мы здесь, за кулисами, значит, текст ведёт нас к тому месту, где боль становится фактурой.

Лада посмотрела на него долго. В её взгляде было сразу всё: раздражение, страх, профессиональная злость и какая-то тонкая, неохотная благодарность за то, что он наконец перестал притворяться.

– Тогда идём, – произнесла Лада. – И держим себя в руках. Потому что теперь любой наш жест – уже литература.

Они сделали ещё один шаг, и впереди, за поворотом, вспыхнуло мягкое тёплое освещение, как свет в ночной кофейне, где никого нет, но чашки будто ждут разговор.

Глеб посмотрел туда и тихо добавил:

– Добро пожаловать в следующую сцену.

Лада не отреагировала. Она только крепче сжала папку, но уверенно пошла вперёд.