Читать книгу Правки - Антон Абрамов - Страница 4

Коридор изменился не сразу, а постепенно, упрямо, без предупреждений. Сначала исчез ковёр, затем пропали таблички гостиничного этажа, потом воздух стал суше и тяжелее. В нём появилась пыль дерева и лёгкая горечь старых кулис. Шаги зазвучали иначе: не мягко и приглушённо, а звонко, честно, с тонким эхом. У стен проступили тени проводов, кронштейнов, чёрных крючьев, которые в театре видят только те, кто там работает. Гостиница перестала играть в уют.

Лада шла первой. Папка прижата к боку, плечи собраны. В таких местах у неё включался тот особый режим: без суеты, без лишней скорости, с точным взглядом и экономией жестов. Она не любила, когда пространство диктует настроение.

Глеб держался рядом, но не лез вперёд. В нём сохранилась привычка автора – наблюдать, пока не ясно, где сцена и где зрительный зал. Ключ он спрятал в карман, словно боялся, что металл снова начнёт выполнять чужую волю.

Впереди теплился свет. Не гостиничный, не холодный. Тёплый, жёлтый, с оттенком старого абажура и позднего кофе. Источник света находился за поворотом, в конце узкого коридора, и оттуда же тянуло запахом: зерно, карамель, горячая вода, чуть-чуть корицы. Запах был настолько узнаваемым, что тревога на секунду потеряла форму: организм узнал «безопасное». Потом разум вернул контроль и напомнил: узнаваемость в этой ночи часто оказывается ловушкой.

За поворотом стояла дверь. Низкая, с матовым стеклом, на котором золотом было выведено одно слово: «КОФЕЙНЯ». Шрифт был старомодный, чуть театральный, будто эту вывеску рисовали не для улицы, а для сцены.

Ни ручки «выход», ни таблички «пожарная безопасность». Только маленький колокольчик над дверью, медный, потемневший.

Лада остановилась, посмотрела на Глеба.

– Мы туда не просились, – произнесла она.

Глеб кивнул.

– Нас позвали.

Лада не стала спорить с глаголами. Препираться сейчас стоило только с причинно-следственными связями.

Она открыла дверь.

Колокольчик звякнул коротко и чисто. Звук не раскатился по залу, он словно отметил начало новой сцены и сразу замер, чтобы не мешать.

Внутри было пусто.

Кофейня оказалась небольшой: несколько столиков, стулья разномастные, у стены располагалась стойка с кофемолкой и старой эспрессо-машиной, тяжёлой, латунной, с потёртыми ручками. На полках стояли банки, пачки сахара, стаканы, маленькие блюдца. На стенах висели постеры: джазовый концерт, выставка фотографий, афиша чтений. У окна возвышался высокий стол с двумя табуретами, под ним спрятан провод от лампы, аккуратно уложенный, словно его раскладывал человек, который привык прятать труд.

С улицы, за большими стёклами, виднелся город N – мокрый, ночной, живой. Но вид за окном не совпадал с тем, что был в гостиничном номере: другая вывеска напротив, другой перекрёсток, другой фонарь. То же ощущение города, но другая точка. Как если бы страницу перелистнули и поставили закладку в новом месте.

Лада прошла к ближайшему столику. На нём стояли две чашки. Не бумажные, не одноразовые: настоящий фарфор, тонкий рисунок по краю, ложечки рядом. Чашки были пустые, но тёплые – это ощущалось без слов, просто по тому, как поднимался лёгкий пар над внутренней стенкой.

Глеб тоже это заметил. Он не взял чашку, не потрогал, но взгляд задержался.

– Здесь нас ждали, – сказал он тихо.

Лада наклонилась, посмотрела на блюдца. На одном лежала сахарная палочка, на другом – маленькая записка. Бумага плотная, белая, на ней лишь одно слово печатным шрифтом:

« Сядьте»

Лада выпрямилась.

– Вот и режиссура.

Глеб сделал шаг ближе.

– Это не приказ. Это просьба в форме приказа.

– В этой ночи различие тонкое, – отрезала Лада. – И всё равно – садиться или нет решаю я.

Она не села сразу. Прежде прошла взглядом по залу, по стойке, по двери в подсобку, по углам. Никаких людей. Ни бариста, ни посетителя, ни чьей-то куртки на спинке стула. Пространство выглядело подготовленным и стерильным, ровно настолько, чтобы быть подозрительным.

Глеб провёл ладонью по поверхности столешницы. Пальцы коснулись дерева, и он вдруг остановился. На столе лежала тонкая стопка бумаги, всего несколько страниц, скреплённых зажимом. Не рукопись в папке. Отдельный набор листов, похоже, кто-то вынес часть текста «на репетицию».

Лада подалась вперёд, взяла верхний лист.

Заголовок: «ГЛАВА ТРЕТЬЯ. НОЧНАЯ КОФЕЙНЯ».

Под заголовком абзац. И первый ряд диалога.

Она прочитала молча, с каменным лицом. Потом подняла глаза на Глеба.

– Это уже не смешно, – произнесла она.

Глеб не попытался пошутить. Он наклонился, прочитал первые строки, и его дыхание стало более частым, не от паники, от внутреннего удара: автор в нём узнал собственный стиль и одновременно понял, что слог ему больше не принадлежит.

– Я этого… не писал, – заявил он.

Лада слегка прищурилась.

– Я вижу, что вы этого не писали. Слишком аккуратно. Здесь меньше самодовольства.

Глеб бросил на неё взгляд: резкий, почти обиженный.

– Спасибо.

– Не благодарите. Мы ещё не в безопасности.

Лада положила листы обратно, но не убрала стопку. Память у неё была рабочая: она знала, что важные предметы надо держать на виду, иначе они исчезают или меняют форму.

– Сядем, – сказала она наконец.

Глеб молча опустился на стул напротив. Лада села тоже, не расслабляясь и не откидываясь. Поза человека, который готов встать в любой момент.

На столе лежали две ложечки. Рядом находился маленький песочный таймер, тонкий, стеклянный. Песок в нём уже сыпался, хотя никто его не переворачивал. Струился медленно, методично.

Глеб посмотрел на таймер.

– У нас опять дедлайн.

Лада не дала этому стать шуткой.

– У нас ограничение по времени, – поправила она. – Вопрос в том, чьё.

Глеб перевёл взгляд на записку «Сядьте».

– Если это пьеса, у неё должен быть темп. И разворот. И финал.

Лада наклонилась к страницам.

– Пьеса не обязана быть гуманной.

Глеб опустил ладони на стол, пальцы медленно разжались, отпуская напряжение. Руки лежали спокойно. Он старался вести себя так, чтобы убедить себя – тело всё ещё подчиняется ему.

– Лада, – произнёс он. – Мы сейчас в буквальном смысле внутри текста. Это ваш ад или мой?

– Это чей-то вкус, – отрезала Лада. – И он слишком хорошо знает, куда нажимать.

Глеб посмотрел на чашку, потом на стойку.

– Кофе есть?

– Вы сейчас спрашиваете у меня или у пространства? – Лада не подняла головы.

– У вас. Потому что вы всё равно разговариваете со сценой лучше, чем я.

Лада на секунду задержала взгляд на эспрессо-машине.

– Я не буду ничего просить напрямую.

– Тогда как?

– Через условие, – Лада произнесла это с той же холодной точностью, с какой раньше говорила о правках. – Мы уже поняли: приказы ломают, условия договариваются.

Она взяла лист бумаги, который лежал рядом: пустой, чистый. Ручка оказалась тут же, на столе, словно её положили заранее. Лада не удивилась: замешательство здесь было бы расточительством.

Она написала: «Если в этой кофейне существует кофе, он появится без приказов».

Положила ручку.

Секунду ничего не менялось. Потом со стороны стойки раздался звук: мягкий щелчок, затем тихое шипение пара. Эспрессо-машина ожила сама. Не с театральным грохотом, а с обычной рабочей уверенностью. Внутри что-то прогрелось, вода пошла, металлическая часть блеснула.

Глеб повернул голову к стойке и произнёс:

– Теперь я верю в религию условий.

Лада не поддержала шутку словом, но в её лице мелькнуло что-то человеческое: короткое смягчение, быстро исчезнувшее.

Из-под рычага машины в чашки потекла тонкая струя. Запах кофе заполнил зал сразу, плотным облаком. Он не был «уютным» в декоративном смысле, он был настоящим: горький, жаркий, бодрящий. Такой, который в нормальной жизни возвращает человека в тело. Здесь он возвращал в реальность, и от этого становилось ещё тревожнее.