Читать книгу Сны санитара Антипьева - Артём Фролов, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Больные нас называли «два Артёма». Имена были по тем временам редкие – это сейчас малолетних Артёмов пруд пруди, зато тогда мы были единственными на весь курс, а возможно, и на весь институт.

Мало того, что у нас совпадали имена, так мы ещё и одевались в одном стиле. В Питере в середине девяностых царил золотой век секонд-хенда: подвалы были завалены западным шмотьём, и любой хиппующий эстет мог за копейки покрыть себя изысканным налётом гранжа.

Ещё одной нашей общей чертой был студенческий медицинский романтизм, позволявший начальству больницы эксплуатировать нас на самых чёрных работах практически бесплатно.

Оба мы носили бороды. Были, впрочем, и различия во внешности, весьма нарочитые – Патагонов брился наголо, смазывая череп кремом для ног (за неимением другого), у меня были волосы ниже плеч. Но такой контраст лишь усиливал идеологическую общность.

Нам обоим было чуть больше двадцати.

В этой больнице мы проходили практику. После третьего курса студент-медик получает почётное право (а в первую очередь – и обязанность) работать медсестрой. Какого пола студент – неважно: в трудовой книжке значится запись «медсестра»…

Когда мы, сдав сессию, наугад явились в ближайшую к институту больницу, главная сестра сразу уловила в наших глазах наивное желание принести пользу обществу. Немногочисленный сестринский состав как раз разошёлся по отпускам, и дешёвые глупцы-энтузиасты были сейчас очень кстати.

Нас определили на кардиологическое отделение под патронаж медсестры Людмилы – доброй, по виду порядочно пьющей женщины в нелепых лаковых туфлях. Она была одна в отделении на шестьдесят коек и, увидев нас, очень обрадовалась:

– Студенты! В вену колоть умеете?

Мы замялись, и Людмила утешила нас:

– Ничего… Сейчас капельницу сниму и научу. Завтра же выделим вам фронт работ.

Она ушла, и мы остались в процедурной. На тусклом металлическом столе лежали рыжие бумажные пакеты – прошедшие стерилизацию шприцы. Вытащив из толстой бумаги страшного двадцатикубового стеклянного монстра, мы наполнили его физраствором и приступили к практике.

Я закатал рукав и обнажил кубитальную вену. Патагонов наложил жгут, обработал инъекционное поле спиртом и воздел острие толстой заржавленной иглы.

– Поаккуратнее там… – я на всякий случай закрыл глаза.

– Не боись… – новоиспечённый медбрат вонзил сталь в мою локтевую ямку, где мгновение спустя я почувствовал тяжкую распирающую боль.

Открыв глаза, я увидел распространяющееся в локтевом сгибе и набирающее синюшность жутковатое вздутие.

Патагонов потеребил себя за бороду:

– Я тебе, кажется, вену насквозь прободяжил.

– Вижу, не слепой…

– Давай в другую руку попробуем…

Вторая попытка венепункции также оказалась неудачной – теперь на обеих моих руках красовалось по здоровенному синяку.

Патагонов закряхтел и задрал рукава:

– Твоя очередь…

Я распаковал шприц и наполнил уж было его физраствором, но тут вошла Людмила:

– Чего это вы тут? – она посмотрела на мои руки. – Делать вам нечего, что ли? Бабушек вон целое отделение – на них и тренируйтесь.

И мы пошли тренироваться.

После первого рабочего дня на входе в метро мы повстречали двух омоновцев.

– Стоять, наркоманы! – сказал тот, что был пониже и поприземистей.

– Мы не наркоманы. Мы студенты…

Второй, обладатель крошечных пегих усиков, с сомнением осмотрел наши бороды и причёски.

– Рассказывай… – и пошевелил резиновой дубиной. – Наркотики, оружие есть?

– Какие наркотики? Студенты мы, медики!

– Документы…

Мы с затаённой гордостью предъявили свои студенческие билеты.

Коренастый сграбастал их в лапу и дубинкой подтолкнул нас вперёд.

– Шагай, наркота!

В отделении милиции нас подвергли досмотру. Усатый, источая густой запах солёной рыбы, повелел:

– А ну, руки покажите!

Мы закатали рукава. На моих локтевых сгибах красовались огромные синяки со следами свежайших инъекций.

– Гы-ы!! А говорил – не наркоманы!

– У нас практика сегодня началась! Мы тренировались…

– Рассказывай… А ну, выворачивай карманы…

В наших карманах и рюкзаках ни наркотиков, ни оружия на оказалось. Коренастый с сомнением взял в красную лапу потрёпанный том Кастанеды:

– Чё, правда штоль – ничего нет?

– Да я ж говорю – студенты мы, медики!

Он бросил Кастанеду обратно в рюкзак:

– А ну, пшли отсюда…

Со следующего дня, как и обещала Людмила, нас загрузили работой. Мы быстро освоили выполнение всех сестринских обязанностей: внутривенные и внутримышечные инъекции, капельные инфузии, раскладка таблеток, обработка врачебных назначений в историях болезни. В отличие от медсестёр (как правило – измотанных, уставших от жизни, дежурств и грошовой зарплаты тёток), мы были бодры, полны сил и щенячьей, прекрасной в своём идиотизме радости.

Отработав смену, мы выходили на улицу, вдыхали жаркий июльский воздух, заходили в прохладные парадные, взбирались по чёрным лестницам на пыльный чердак, вылезали наверх и часами сидели на горячих листах железа. Старый прекрасный город крышами глядел в небо, жадные питерские чайки кричали над головами, заглядывая глупыми глазами в открытый том Кортасара.

Светлое лето бежало мимо, обдавая нас ласковым ветром.

Вскоре закончилась практика и каникулы. Начался четвёртый курс.

Кафедра внутренних болезней… Палаты, больные, пороки сердца, сахарный диабет, чьи-то синие ногти, долгие попытки услышать третий тон[1], одутловатое лицо молоденькой девушки с волчаночным нефритом…

Оперативная хирургия. Знакомые с первого курса формалиновые трупы, на которых теперь надо делать операции, девчонки-одногруппницы, жующие печенье рядом с оскаленной мумией в секционном зале; изнурительная ночная зубрёжка анатомии (теперь – топографической); гастростомия по Витцелю на живой собаке – руки, облитые йодом, скальпель, бритая собачья кожа, нежно-розовая поверхность желудка, кривая игла в зажиме и тонкая шёлковая нить… Наркоз заканчивается, и животное начинает сонно шевелиться, подёргиваться на столе – я прямо в брюшной полости отыскиваю голубоватую подвздошную вену, ввожу туда реланиум, и пёс обмякает, расслабляется, а Патагонов гладит сопящую собачью морду…

Акушерство! Потное лицо роженицы, сдавленные стоны, и вдруг – истошный, нечеловеческий, ненормальный женский крик, странно растянутая, выбухающая промежность, а в центре – что это?.. голова? Голова… это его голова… Собственный пересохший рот, живот мой стиснут судорогой, словно это я сам рожаю; неподвижное, бледное лицо Патагонова… голова с мокрыми, редкими, облепившими её волосами лезет вперёд, и вдруг всё тельце выскальзывает – в слизи, в сгустках крови, оказываясь в ловких руках акушерки. Обрезается синеватая пуповина, голова болтается… раздаётся сипение… и вдруг – крик… Обладателя головы вытирают, заворачивают в пелёнку, он лежит на столе, ещё некоторое время кричит, а потом умолкает и внимательно смотрит на меня карими глазами.

Сентябрь становился всё глубже, ночи холоднее, институтская решётка по утрам начала покрываться холодной росой.

В отсутствие тепла голод чувствуется особенно сильно. Временами мы с Патагоновым выгребали из карманов всю мелочь, которой хватало лишь на килограмм пшена. Мы варили это пшено и ели – без масла, без молока и без сахара, запивая чаем, а иногда и просто водой. Пшено с трудом пропихивалось внутрь, надолго застревая в пищеводе.

Голод заставил нас устроиться на работу. Мы тогда ещё не понимали, что медицина – далеко не лучший способ облегчить своё финансовое положение, и устроились в знакомую нам больницу.

Там оказались нам рады. Работников по-прежнему не хватало, к тому же репутация у нас за время практики сложилась хорошая.

И мы начали работать.

Дежурили мы сутками, по воскресеньям, иногда прихватывали и ночи на неделе. Во время дежурства на нас двоих было всё отделение – как правило, битком забитое больными.

Мы оба мастерски научились колоть в вену – и навык этот сделал нас всеобщими любимцами больных. Стократно тромбированные, изуродованные старушечьи вены, в которые надо ввести несколько шприцев подряд… Это, скажу я вам, нелёгкая задача. Шприцы тогда ещё были многоразовые. Тупые зазубренные иглы с трудом протыкали кожу, после чего надо было, аккуратно действуя кончиком иглы, войти в вену и не проткнуть её насквозь; затаив дыхание, поддерживая пальцами иглу и шприц строго в заданном положении, убедиться, что игла в вене, осторожно потянуть на себя старый, скрипящий тугой поршень и увидеть плотную струйку крови, крошечным красным вулканчиком врывающуюся в прозрачное тело шприца. Аккуратно, чтоб не пошевелить больного, свободной рукой распустить жгут… Ввести раствор, боясь шелохнуться; одно неверное движение – и игла либо выйдет из вены, либо проткнёт её. Закончив с первой инъекцией, аккуратнейшим, ювелирным движением отсоединить шприц от иглы, приладить другой, ввести, отсоединить… И всё это время маленькая старушка лет восьмидесяти, полулысая, пахнущая мочой, со спущенными коричневыми чулками на отёчных, раздутых ногах, лежит замерев и не двигает сухонькой иссохшей ручкой, скосив на тебя свои детские глаза.

Назначений на выходные было много – мы весь день бегали по отделению с капельницами и шприцами. Санитарки в штате отсутствовали, поэтому горшки и утки тоже были нашей обязанностью. Отделение было насквозь пропитано запахами мочи и кала, которые стали естественной, обычной деталью больничного быта, а потому и судно с фекалиями выносилось, вытряхивалось, промывалось без лишней эстетической рефлексии.

Поздним вечером, управившись со всеми назначениями, мы приступали к раскладке таблеток – чрезвычайно муторному, длительному и кропотливому занятию. Каждому больному отведена была коробочка с четырьмя промаркированными пузырьками: утро, обед, вечер и ночь. Сверившись с историей болезни и соответственно назначениям врача, в каждый пузырёк следовало положить строго определённое количество тех или иных таблеток. Некоторые нужно было ломать на две, четыре или даже восемь частей. Необходима была максимальная концентрация внимания, чтобы не ошибиться и разложить каждому больному именно то, что ему причиталось.

К полуночи обычно раскладка была закончена, и можно было заняться студенческими делами – ведь завтра с утра ждала учёба, и доцент Илотовский, переводя холодные глаза со своих ногтей на твою переносицу, будет задавать вопросы о третичном и врождённом люэсе. И плохо будет тому, кто не назовёт все признаки сифилитического насморка…

После зубрёжки можно было наконец немного вздремнуть. Для этого обычно использовалась каталка – металлические носилки на колёсах. В производственном процессе данный механизм служил для вывоза трупов. А ночью на нём валетом спали мы – хотя по инструкции медбрат должен бодрствовать круглосуточно…

Лёжа на жёсткой каталке, глядя на расположенные перед самым моим носом кирзовые ботинки спящего Патагонова, я прислушивался к ночной жизни отделения – неуверенной тишине, то и дело прерываемой шорохом, кашлем, случайным сонным стоном больного… Я ощущал в те мгновения, что нахожусь именно там, где должен; что занят я своим, настоящим, самым подходящим мне делом… Да что там – казалось! Так оно и было, конечно. Медицина просто взяла нас, притянула к себе, вовлекла бесповоротно и окончательно, призвала на службу, и мы служили ей – верно и страстно, без раздумий и оговорок.

Использование каталки по прямому назначению, то есть для вывоза трупов, было привычной работой – в кардиологическом отделении люди умирают часто. Однажды мы дежурили в новогоднюю ночь (нас поставили в график как самых молодых и не обременённых семейством). Кого-то из больных отпустили домой, кто-то устраивал у себя в палате свой тихий нехитрый праздник.

– Эй, Артёмы! – кричала из палаты больная с бойким взглядом по фамилии Зильберман. – Принесите кружки, я вам соку налью!

Мы не отказывались. И даже приносили кружки, наступая на собственную гордость. Есть хотелось ужасно.

– Моя фамилия Зильберман… – сообщала она давно известную нам информацию. – «Зильбер» по-немецки – серебро…

Она повторяла это всем без исключения.

– Спасибо… Мы знаем. Кстати, время вашего укола. Давайте ягодицу…

В это время в одиночной палате умирал старенький дедушка Кокоткин. Мы носились по вечернему отделению, доделывая последние назначения, и, пробегая мимо полуоткрытой двери, заглядывали к нему – маленькому, худому, килограммов сорок весом, лежавшему с задранным к потолку щетинистым подбородком. Он давно был без сознания, ненужные теперь вставные челюсти валялись на тумбочке, рот запал глубоко внутрь, и сквозь сухие бледные губы со свистом и почти уже без толку двигался спёртый палатный воздух.

Патагонов погладил себя ладонью по блестящему черепу:

– Интересно, в этом году помрёт или уже в новом?

– Кто ж его знает… Помирал бы уж в этом, чтоб до ужина со всеми делами разобраться. Или жил бы дальше – по крайней мере до следующей смены.

– Это да…

Время шло к Новому году. Кокоткин продолжал дышать; дежурный православноориентированный врач Олег Владимирович (один из немногих, кто благосклонно взирал на мои длинные волосы) сделал запись в истории болезни, произвёл над Кокоткиным нечто вроде молебна и удалился, оставив его на наше попечение.

Мы заглянули к дедушке ещё пару раз и пошли садиться за праздничный стол, состоявший из больничного винегрета и припасённой клюквенно-рябиновой настойки.

Винегрет после краткого приступа отвращения был засунут в голодную утробу. Количество настойки постепенно уменьшалось. Старый телевизор, показывавший только один, самый главный, канал, мигал сероватым экраном. Там на сцене кривлялся известный на всю страну певец нетрадиционной ориентации; блеск серпантина и напомаженных волос артиста прорывался сквозь пелену пыльных серых полос. Патагонов, молча затягиваясь сигаретой и взгромоздив ноги в тяжёлых ботинках на подоконник, пристально глядел куда-то сквозь стену. Мы выпили ещё; дурацкая песня, облупленный стол, бритая голова моего друга, грязный потолок и прокуренная насквозь сестринская комната медленно уплывали куда-то вдаль… Я долго удерживал затуманенным сознанием обрывки всего этого празднества, пока окончательно не провалился в глубины своих новогодних снов.

Наутро меня разбудил Артём, встряхнув за плечо:

– Вставай… Дедушку Кокоткина надо всё-таки выносить.

Мы завязали дедушку в простыню и легко переложили на каталку. Перевезли в лифте на первый этаж, отворили лязгающие двери и выкатили на улицу, к дверям мертвецкой.

Утро нового, 1995 года было до странности тёплым и светлым. Снега нигде не было. В воздухе висело реальное ощущение наступающей весны.