Читать книгу Сны санитара Антипьева - Артём Фролов, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Умер Сапожков. Царствие ему небесное, как говорится. Хотя гарантии попадания туда у него, конечно, нет.

Учитывая прежние заслуги…

Познакомился я с Сапогом в теперь уже далёком 32-м году. Мы с Худельманом брали у него картриджи для нейромодуляции. Продукт оказался качественный, никаких проблем. Поэтому контакты продолжились. Из деловых переросли в приятельские, чему способствовали общие интересы – альтернативная музыка плюс методы экспериментальной нейронавтики.

Сапожков был немногословным человеком с неполным средним образованием. Хорошо сложённый, среднего роста. Его слегка портили криво выросшие жёлтые зубы, которые он редко обнажал в улыбке. Сапог выделялся среди нас, вечно нищих студентов, наличием стабильного крепкого заработка, поскольку работал полупродавцом-полугрузчиком в какой-то оптовой водочной конторе. К тому же иногда приторговывал картриджами – разумеется, нелегально.

Вопреки отсутствию образования, Сапог имел развитый интеллект, чувство юмора и вообще мыслил неординарно. Читал Берроуза, Довлатова, Борхеса. При этом языком много не болтал, а если изрекал что-нибудь, то метко и по делу. Отлично фотографировал. К вещам и деньгам относился с некоторым пренебрежением.

Был щедр и всегда спонсировал наши психоделические опыты.

Как раз тогда в Питере набирала популярность гамма-стимуляция таламуса; когда-то она была разработана как способ немедикаментозной анальгезии, но в связи с галлюциногенным действием была исключена из арсенала анестезиологов и отдана на откуп ветеринарии, где используется и поныне. Одному господу богу известно, какие глюки посещают жеребца под гамма-стимуляцией, когда нож пьяного ветеринара делает его мерином… Но вот что творится в существе студента с таламусом, перегретым высокими частотами, – я знаю не понаслышке.

Сапожков через свои криминальные связи приобрёл портативный нейромодулятор, и вскоре вся наша компания радостно приобщилась к данному пласту психоделической культуры.

Этот день вошёл в анналы истории как «пластмассовая свадьба». Мы с Эвитой отмечали первую годовщину законного бракосочетания и всё гадали, как зовётся эта дата – то ли картонная, то ли бумажная, то ли стеклянная свадьба, да так и не вспомнили. Отмечать поехали в Зеленогорск.

Добравшись до берега Финского залива, развалились на пляже. Миша Нагумов, морщась от дыма, развёл маленький костерок из палок и старых листьев, подобранных тут же. Со стороны моря временами дул нестойкий тёплый ветер. Сапожков, лёжа на боку, поводил пальцем по экрану модулятора, ввёл нужные параметры и вежливо предложил всем контейнер с одноразовыми пластырями-электродами.

Потом взял один из них на кончик пальца и, задумчиво глядя поверх залива, приклеил его на свой бритый висок.

При гамма-стимуляции активность таламуса меняется медленно, минута за минутой; реальность трансформируется так же – микроскопически, постепенно, словно кристаллизуясь, восприятие перестраивается, словно кто-то тончайшими срезами убирает шелуху повседневности; мягко, но неумолимо врастает в тебя сверкающими изломами, освещает путаные закоулки мира, в которых ты бывал аксолотлем и кшатрием.

Обнажаются вещи, лежащие в основе и человеческой жизни, и всего мироздания, и самого тебя как капли, влившейся в поток. Приходит понимание того, что ты пребывал во сне и пелена, упав, открыла то, о чём ты всегда помнил какой-то далёкой частью своего существа…

Весь мир – как огромное дежавю; прекрасный и пугающий, он разворачивается перед тобой своими бесчисленными гранями, и каждая заставляет вспомнить о том главном, что когда-то давно знал, но о чём позабыл в кутерьме, суматохе, сутолоке… И, как птицы, вспугнутые хлопком ладоней, поднимаются из лабиринта памяти детские сны, смутные образы, забытые лица, рождая пронзительное чувство обретения давней потери.

Время исчезает, стирается, пропадает; после не определить, сколько прошло – час или сутки. Сумрачное небо над Финским заливом, стриженый затылок Сапожкова, смуглая кожа на животе любимой, мусорный песок – всё это вне времени, всё – части тебя самого, безмолвного, вечного.

Обратно ехали на электричке. Сапожков предложил продолжить у него дома; туда добрались уже к полуночи, прихватив по дороге Худельмана, который, как всегда, болтал без умолку. Слова казались пустыми дрожащими шарами, которые лопались где-то на границе сознания, оставляя ощущение невесомости.

Приехав к Сапожкову, сразу повторили процедуру. Как потом выяснилось, Сапожков намеренно установил мощность гамма-стимуляции в два раза больше обычной. Довольно быстро я погрузился туда, где от моей личности не осталось ничего, кроме висящего в бесконечности, фосфоресцирующего яркими радужными огнями пузыря, выпускающего щупальца гигантской амёбой и пульсирующего в такт собственному дыханию. Со стороны это выглядело довольно глупо – я сидел на диване в комнатушке Сапожкова вытаращив глаза и громко шипел, вдыхая и выдыхая полной грудью.

– Тише ты, дурень, мать разбудишь… – Сапожков (который сам стимуляцию не повторял, угостив нас лошадиной мощностью) отвёл меня в пустую комнату и уложил на диван.

Через какое-то время вроде бы стало возвращаться нормальное восприятие реальности, но тут меня ждал неприятный сюрприз. Моё собственное тело оказалось сделанным из пластмассы отвратительно голубого цвета и полым, будто у куклы. Ощущение до тошноты натуральное… К тому же и всё вокруг стало пластмассовым.

Сапожкова я нашёл на кухне.

– А-а, ожил?.. – он выковырнул из скользкой бумажной пачки кусок творога и принялся поливать его сгущёнкой. – Хочешь?

– Н-не… – лицо, как затёкшая пластиковая маска.

– Смотри, а то поешь… Значит, говоришь, мы – боги?

– Ч-чего?

– Ну, ты говорил: мы – боги, мы – боги… – усмехнулся, с интересом взглянул на меня.

Да, действительно… в какой-то момент странствий по планам сознания я что-то такое говорил Сапогу. Надо же… От бога до пластмассовой куклы один шаг.

Вскоре мы с Эвитой отправились домой, в Купчино. Шли пешком, поскольку транспорт не работал (было часа четыре утра), к тому же мы жили поблизости. Дул отвратительный тёплый ветер. Вся местность была ненатуральная, враждебная, искусственная. Вцепившись друг в друга, мы двигались под серым пластмассовым небом, как насекомые по лабораторному столу, не чая добраться до спасительной щели.

Дома кое-как разделись и забрались под одеяло. Эвита, к счастью, быстро заснула, меня же ждал кошмар. Перед глазами шли бесконечным строем ряды какой-то полиэтиленовой мрази, в голове с треском шуршала виниловая дорожка, сквозь которую прорывалась одна-единственная фраза: «Психика сорвана… психика сорвана…» – голосом механического робота-психиатра. Где-то на задворках сознания зародилась и стала разрастаться до размеров леденящего ужаса мысль: я сошёл с ума, и мне теперь одна дорога – в дурдом.

И ещё было желание – убить Сапожкова.

Через какое-то время, когда липкий пластиковый ужас затопил меня до краёв, я вылез из-под одеяла и, с трудом разгибая спину и конечности, вывалил из тумбочки медикаменты. Негнущимися пальцами сломал нужную ампулу, набрал в шприц два куба и воткнул иглу в свой пластмассовый зад.

Да будет благословенна Медицина и её младшая сестра – Фармакология! Сразу же в голове моей зазвучал родной голос Джеймса Брауна, как-то отмяк мышечный пластик, и я провалился в спасительное ничто.

На следующий день я должен был прибыть на пересдачу зачёта по терапии. Начинался июнь, маячила сессия. Не поехать было нельзя.

Пустой, как консервная банка, с оловянным взором, я вхожу в клинику факультетской терапии. На лестнице однокурсник, гомосексуалист и председатель студенческого научного общества Максим Шевеляк закуривает дамскую сигарету с ментолом.

Как сомнамбула, захожу отлить. На стене туалета кривая надпись:

«Всё проходит, даже тенезмы»[2].

Ниже, другим почерком:

«И начинается мелена»[3].

Иду по широкому коридору клиники. Предсессионная толчея. Толпы белых халатов. Та-ак… Мне, кажется, сюда.

Толкаю высокую дверь.

– Здрассьте…

Доцент кафедры факультетской терапии Зоя Руматовна – подвижная старушонка, смахивающая на карлицу. Голос детский, ручонки маленькие. На морщинистом лице блестящие глазки. Даёт мне задачу, рулон кардиограммы и рентгеновский снимок.

– Садитесь.

Двигаюсь медленно, как во сне. Ощущение эмоциональной и умственной выпотрошенности; голова слегка дребезжит, словно дырявый детский барабан.

Отодвигаю стул, сажусь. В углу две девчонки вздыхают над своими билетами.

Разворачиваю ленту ЭКГ. Некоторое время тупо смотрю.

«Т-так… Где предсердия? Вот они…» Мысли в голове с трудом ворочаются, как язык во рту паралитика. Беру циркуль, измеряю: «QRS с частотой 26 в минуту… От предсердий независимы…»

Зоя Руматовна тем временем начинает пытать одну из студенток. Та говорит что-то невнятное, теребит наманикюренными пальцами листочек и, не родив ничего пристойного, отправляется в свой угол думать дальше.

– Доктор, ну что там у вас? Давайте.

Подумать не даст как следует. Гонит, как на пожар.

– Что на кардиограмме?

– Э-э-эм… полная атриовентрикулярная блокада… Замещающий желудочковый ритм.

– Правильно.

Ювелирным движением маленькой руки втыкает рентгенограмму в негатоскоп.

– Ну-с?

Какая-то муть там у корня правого лёгкого, что ли… Никогда я не был силён в рентгенологии.

– Ну так что?

Не нукай, не запрягла ещё…

– Пневмония… правосторонняя. М-м-м… среднедолевая.

– Так… А что с задачей?

– Миеломная болезнь…

– Давайте зачётку.

Шуршание зачётки, заветное «зачтено». Выгребаю из кабинета под завистливыми взглядами девчонок.

Только к вечеру следующего дня я обрёл способность нормально мыслить и чувствовать. Механически воткнув в магнитофон Modern Jazz Quartet, я услышал нежные, невесомые звуки вибрафона и заплакал – настолько они были живые, естественные, щемящие. Эвита была в ванной, а я сидел на полу и размазывал слёзы по физиономии.

Так закончилось празднование «пластмассовой свадьбы».

Вскоре менты накрыли кустарную сборку портативных модуляторов, и Сапожков переключился на оптическую офтальмо-стимуляцию. Освоив методику и через подпольные каналы приобретая полихромные микролинзы, Сапог не раздумывая бросился в безумный гамма-водоворот.

Оптическая стимуляция таламуса во много раз мощнее обычной, и последствия её могут быть печальными – от стремительной нейродегенерации до множественных кровоизлияний в мозг. Я не испытывал большого желания присоединяться, поэтому дальнейшие события наблюдал как свидетель.

Худельман тогда снимал огромную комнату в пустой заброшенной квартире на Васильевском острове. Сапожков обитал у него, перетащив туда свою мощную аудиоаппаратуру с винтажным ламповым усилителем.

Гамма-оргии перемежались отходняками, когда участники действа медленно приходили в себя, часами лёжа на протёртых диванах.

В те времена к ним в гости как-то зашёл один уголовник, знакомый Сапога. Некий Андрюша с рыжими всклокоченными волосами. В руках он держал торт.

– У меня сегодня день рождения… А отметить как-то не с кем. Да и приглашать некуда… Вот и думаю – зайду к вам. Давайте чай пить.

Андрюша только что освободился после отсидки за убийство.

Стали пить чай. На каком-то повороте беседы Андрюша, желая привести пример недопустимого поведения, сказал Худельману, показывая на Сапога:

– Ну, это если бы как он бросил тебе в лицо кусок торта…

В следующую же секунду Сапожков схватил с тарелки шмат бисквита с кремом и со всей силы шмякнул его через стол Худельману в морду. После секундного оцепенения тот среагировал, и в Сапога полетела ответная порция. С криками дуэлянты швырялись друг в друга тортом; через полминуты боезапас иссяк, а бойцы, перемазанные кремом, валялись на полу, корчась от хохота.

Андрюша с отвисшей челюстью тупо смотрел на комья праздничного торта, размазанные по старому паркету.

– Ну, блин… – только и смог он сказать.

Оптическая нейромодуляция – это серьёзно. Это вам не какая-нибудь психоделическая муть. Оптическая нейромодуляция не оставляет места для слюней и сантиментов. Она требует стопроцентной отдачи…

В общем, дальше начинается грустная часть истории. Сначала Сапог с Худельманом загремели в клинику Поленова с постстимуляционным энцефалитом – состоянием, либо проходившим бесследно в течение трёх недель, либо, в случае рецидива, приводящим к быстрой смерти нейромана. На этот раз друзьям повезло, и оба они пошли на поправку.

Клиника отрезвила Худельмана, который в глубине своей всегда был здравомыслящим человеком. Вскоре он женился на однокурснице, которую медицина интересовала больше, чем нейронавтика. Это определило его дальнейшую судьбу.

Сапожков по выписке из клиники тоже на какое-то время образумился. Он сел на диету, которую именовал «базисной терапией»: овсянка, кефир и альтернативная музыка безо всякой модуляции. Я периодически навещал его. Мы курили, слушали Revolting Cocks и вели беседы о бренности всего сущего.

Однако период базисной терапии надолго не затянулся. В голове у Сапога поселилась идея фикс: поднять частоту таламуса втрое выше обычной. Он быстро изучил базовый курс биологии и двинулся дальше. Записавшись в Публичную библиотеку, Сапожков часами сидел в читальных залах за книгами среди студентов и аспирантов, потом ехал на Сенную, брал у торговок из-под полы партию микролинз и пытался воплотить в жизнь полученные знания. Лабораторией служила кухня хрущёвки, где Сапожков проживал со своей матушкой. На кухонном шкафу и холодильнике громоздились энцефалограф и мощный оптический модулятор. На колченогом столе валялись фолианты по нейрофизиологии.

У меня сохранилась одна из фотографий того времени. Сапожков во время очередного эксперимента. Он держит в пальцах пробирку с ярко-красным содержимым (идёт сепарация оптической суспензии), глядя через неё на свет… Лицо исхудалое; взор сосредоточен и отрешён.

Запредельная стимуляция таламуса будила в Сапожкове вдохновение живописца. Он хватал кисть, краски и в течение нескольких часов исступлённо покрывал стены комнаты яркими, пугающими образами. Когда действие процедуры заканчивалось, Сапог, измочаленный и опустошённый, лежал на диване, с восторгом и страхом взирая на свои творения, зачатые в пробирке над грязной плитой.

С работы к тому времени его давно уже выгнали. Из человека, всегда имевшего деньги в кармане, Сапожков стал вечным должником. К тому же скоро всем стало ясно: давая Сапожкову деньги в долг, ты прощаешься с ними навсегда. Желающих общаться с ним было всё меньше.

Когда я был у Сапога в последний раз, музыку мы уже не слушали. Куда-то исчезли колонки, ламповый усилитель, а вместе с ними – предмет моей зависти, полные собрания фирменного винила Primus и NoMeansNo. Куда? Я не спрашивал. И так было ясно…

Редко, раз в полгода, через десятые руки доходила разноречивая информация: Сапог на звонки и сообщения не отвечает, что с ним – неизвестно… Сапог работал в какой-то кофейне, но не очень долго… Видели у метро, выглядит плохо… Покрестился в церкви… В очередной раз избит… Приходил в гости, потом обнаружили пропажу денег и мобильного телефона… Так прошло два или три года. И вдруг – Сапог женится! Вот так номер! Чуть позже известие подтвердилось: действительно женится. И причём на красивой девушке из обеспеченной приличной семьи, студентке, некурящей и непьющей. Ну и ну! Родители невесты, разумеется, в шоке от будущего зятя. Однако поделать что-либо не в силах – невеста беременна и намерена рожать.

Пришлось тестю раскошеливаться. Сапожков ободрал обои с нейрошедеврами, сделал приличный ремонт в квартире и перевёз к себе молодую жену Лену с новорождённой дочкой.

В этот момент была какая-то эфемерная надежда. Но она не оправдалась. Импульсы семьянина и отца были ничем по сравнению с зовом гамма-стимуляции.

Через некоторое время Лена вышла на работу. Сапог сидел дома с дочкой, при этом ежедневно подключаясь к модулятору. Тесть взял на себя все расходы, включая покупку самых лучших, монокристаллических, электродов для любимого зятя.

Естественно, бесконечно так продолжаться не могло.

Я гулял с дочкой. Она лазила по старому пересохшему фонтану, охотилась на мелких чёрных муравьёв.

Звякнул смартфон. Мне написал Нагумов. «Привет! Сапожков умер…»

Не раз и не два мне приходилось слышать о смерти своих знакомых, и, разумеется, большой радости я никогда не испытывал. Но всё же обычно это было лишь подтверждением ожидаемого исхода. Для нейромана смерть – дело простое и обыденное, с той лишь разницей, что случается только однажды. Поэтому, как бы это цинично ни звучало, все относятся к подобным событиям, словно к неизбежным мелким неприятностям.

Но в этот раз мне стало действительно не по себе… Возникло ощущение, что где-то что-то я не доделал и теперь уже ничего нельзя исправить. Вспомнился Сапог, предлагающий мне творог со сгущёнкой. «Мы – боги…». Н-да-а…

– Когда это случилось?

– Девять дней уже. Похороны завтра.

На похоронах я не был. Хотя поехать хотелось. Но для этого пришлось бы потратить целый день; я предпочёл провести его с семьёй.

Через пару дней приехал Миша.

Долго сидели за столом, потом устроились на балконе. Пили коньяк, глядели сверху на высокие тополя, отдыхающие после долгой дневной жары.

– Ну, что там было на похоронах-то?

Миша слегка поморщился. Погрыз нижнюю губу.

– Если бы Сапожков видел свои похороны, они бы ему не понравились.

– Кто был?

– Да-а… – Нагумов махнул рукой и с шумом выдохнул табачный дым. – Почти никого. Я с Худельманом… гроб мы несли. Да родственники. Самое интересное, что я с Сапогом виделся незадолго до его смерти. Был у него в гостях. Давно мы не пересекались, а тут он вдруг позвонил; ну я на следующий день собрался, взял водки и поехал к нему. Встретились на «Ломоносовской».

Он попросил подождать его немного и толокся с нейроманами в подворотне у метро, решал свои вопросы. Потом приехали к нему. Лена дома была; они оба сразу же подключились.

– Ка-ак?! Он и её подсадил?

Миша печально покачал головой.

– Да. Лена последнее время тоже сидела на модуляции.

– Ужас… – я представил двухгодовалого ребёнка, живущего с родителями-нейро. – А девочка?

– А что девочка… Ходит, ресницами хлопает, лопочет чего-то… «Мама, мама…» А мама сидит за столом – никакая, весь лоб в ожогах от электродов; кипяток себе в кружку наливает и отрубается на ходу, чуть девчонку не облила, я чайник едва успел подхватить… Мрак, в общем.

– Да уж.

Помолчали. Остывающий воздух висел среди деревьев над головами прохожих.

– Ну, посидели мы, выпили, поговорили. Сапожков сказал мне такую вещь: «Через год ни меня, ни Лены не будет в живых. Я хочу попросить Худельмана, чтобы после нашей смерти он позаботился о дочке…»

– Ты Худельману об этом говорил?

– Ага. Он прифигел, конечно… Ну так вот. Я тогда ночевать остался у Сапога-то. Утром уезжал, он проводил меня, простились мы очень душевно, обнялись даже. А потом я сел в автобус – смотрю: ё-моё, деньги у меня стырил… Наличку я не ношу обычно, а тут у меня тыщи три как раз с собой было. Он их и слямзил, гад, ночью.

– Да уж…

– Ну, а через пару дней один его дружок позвонил и сказал – умер, мол, Олег. Не сразу удалось выяснить – правда или нет. Оказалось, правда. Долго он лежал в морге – дней десять.

– А чего так?

Нагумов вытащил сигарету.

– Да там какие-то криминальные дела… Экспертизу делали очень подробную. Хотя официальная версия была – последствия гамма-стимуляции с кровоизлиянием в мозг. Как написано в справке: причина смерти – несчастный случай… – усмехнулся и закурил.

– Где хоронили?

– А его кремировали. На Пискарёвке большой крематорий. Недалеко от Центрального судебно-медицинского морга, помнишь?

– Как не помнить…

Более мерзкого места я в своей жизни не видывал. У нас там был цикл по судебной медицине на пятом курсе. Огромное одноэтажное здание среди бескрайних пустырей Пискарёвки. Все его многочисленные залы тусклого кафеля и бетонные коридоры завалены трупами. Туда везут всех неизвестных, найденных где ни попадя, а также погибших насильственной и скоропостижной смертью. Вонь там стоит невероятная. Обугленные и гниющие, червивые и объеденные птицами – всего этого добра там просто навалом. Но нам повезло. Мы с Худельманом собственноручно вскрывали тогда парня, застрелившегося двумя часами ранее. Ещё тёплого, можно сказать. На правом виске зияла дыра. Сами стащили с него одежду, трусы, носки… Вскрыли грудную клетку, брюшную полость. Сняв скальп, циркулярной пилой распилили череп; извлекли деформированный, помятый мозг.

В моргах до этого я бывал неоднократно, но только тогда впервые понял, каким мусором становится человеческое тело после смерти. «Помни, человек: ты – прах…»

Когда с черепа сдирают скальп, лицо у трупа приобретает неестественное, глупое, беспомощное выражение…

А теперь, значит, туда угодил Сапожков.

– В морге было прощание. Отпевали даже. Хотя отпевание было… – Миша опять поморщился. – Поп второпях кадилом помахал (которое, кстати, даже не горело!), чего-то пробубнил. Халтура. Я-то ведь знаю, как это должно быть!

Миша – продвинутый православный с сильным налётом экуменизма.

– Сапожков лежал в гробу, непохожий на себя.

– Плохо выглядел?

– Я б его не узнал. Во-первых, он долго лежал в морге. Десять дней. Ну и потом, его подробно смотрели судебные эксперты. Волосы непонятно где, лицо перекошенное… Слушай, может, ещё выпьем?

– Давай.

Вернулись на кухню. Нагумов налил себе, я символически поднял свою недопитую.

– Гроб самый дешёвый – фанерный, что ли; обит непонятно чем, нитки во все стороны торчат… Но это ещё ладно. Привезли в крематорий. Там есть большие залы, для торжественных церемоний; мы были в комнате попроще. Занесли гроб, поставили на возвышение. Появился какой-то казённый служащий, произнёс речь…

– Речь? Он что, знал Сапожкова?

– Да нет… Ну, просто дежурная речь, дескать – сегодня мы прощаемся с нашим соотечественником Сапожковым Олегом Алексеевичем… и что-то ещё в том же духе. А потом сказал – ну, все свободны, всего доброго. Я-то ожидал, что сейчас и произойдёт кремация.

– И гроб уедет в геенну огненную?

– Ага. Спрашиваю у служащего – а как же, дескать, сама церемония? А он мне – да вы не беспокойтесь, мы тут всё сделаем; освободите помещение… Я хотел было возмутиться, да не стал. Все вышли, мужик погасил свет и закрыл дверь. А Сапожков остался лежать в тёмной комнате.

Вот вам и «в последний путь»… Сдали человека в утиль, как старый холодильник. И даже взглядом не проводили.

Помолчали. Я размышлял о том, какая судьба ждёт Олега дальше в соответствии с версией о загробной жизни. Миша, словно угадав мои мысли, сказал, глядя перед собой:

– Сапожков попал туда, где ему будет очень несладко. Выбраться он сможет при одном условии – если за него будут много и часто молиться.

И ещё поразмыслив, добавил:

– А если молиться за него мало кто будет, то, значит, и выбраться шансов у него почти нет.

Я иду по коридору клиники. У кабинета онколога сидит шеренга старух в одинаковых дешёвых париках, похожих на скирды сена. «После химиотерапии облысели…» – мелькает мысль. Они провожают меня глазами, синхронно поворачивая головы. Во взглядах, устремлённых на мой белый халат, я привычно замечаю тревогу пополам с надеждой.