Читать книгу Другой бомж. Сумасшедшая площадь-2 - Борис Ветров - Страница 4

Свежее и ясное сентябрьское утро. Я, первоклассник, выхожу из школы. Сегодня у нас всего два урока. У ворот школы на меня двигается пацаненок моего возраста и роста. У него черные волосы, и густые брови. Внезапно пацаненок что-то говорит мне на непонятном языке. Я думаю, что он дразнится, и отвечаю ему на только что придуманной мной тарабарщине. Пацан начинает толкаться, и хватать меня за руки. Через секунду мы уже сцепились и стали валяться по песку школьного двора, стараясь положить друг друга на лопатки. Какая-то уверенная сила расцепляет нас, и поднимает меня с земли. Это взрослый парень – такой же чернявый, как и тот, с кем мы только что катались. Он разводит нас на расстояние вытянутой руки, и назидательно произносит:

– Драться не надо. Надо дружно играть!

Мы и сами уже не понимаем, из-за чего сцепились. Пацаненок отряхивает широченные штаны. Я хлопаю об колено свою кепочку. При этом мы косимся друг на друга. Взрослый парень уходит.

– Я знаю, где яблочек мороженных много растет, – вдруг говорит пацан. Пошли?

– Пошли!

Так началась моя дружба с Грихой.

Гриха был цыганом. Тогда цыгане селились недалеко от школы, в типовых двухквартирных домиках. Их так и называли – цыганские дома. Рядом стояла старая водонапорная башня. Одноклассник Вадя рассказывал, что там внутри есть комната, куда молодые цыгане водят своих девок. Грихина бабка – старая живописная цыганка была известна всей округе – каждое утро она ходила с пятилитровым бидоном в магазин «Мясо-молоко». А парень, разнявший нас, оказался Грихиным двоюродным братом. Он с приятелями порой наведывался в школу, и продавал там старшеклассникам жвачку, пластинки и другой мелкий дефицит. Старшеклассницы заглядывались на рослого красивого брюнета в неизменной черной блестящей рубахе, и узких джинсах. Цыгане в школе не учились.

Я никому не рассказывал о моей дружбе с Грихой. Цыгане существовали своим, замкнутым миром, и их обитание рядом с нами обросло комом обывательских легенд и сплетен. Я каждый день, после школы, заходил в грихин двор. Его бабка немедленно усаживала нас за стол на солнечной деревянной веранде, и наливала по тарелке супа. Только после этого мы уходили со двора.

Гриха первым показал мне город. Порой мы забирались в такие уголки, о которых я и не подозревал. Гриха везде был своим. Иногда же бабка посылала Гриху за водой. Мы возили ее в бидонах на тележке с колонки. Колонка располагалась кварталом выше. Мы впрягались в тележку, как два пони, и, пыхтя, двигали ее по песчаной улочке. А на колонке долго пили воду, и устраивали запруды. Вниз тележку катить было тяжело – она тянула нас под уклон, и мы изо всех сил упилась ногами. При этом мы смешили друг друга.

– А прикинь, мы щас такие тележку отпустили. Она – аааанннь! – вниз по улице, – импровизировал Гриха, – а там мужик такой в «Жигулях» сидит. Увидел, что на него бидоны едут, испугался и убежал. А мы такие хоба-на, в «Жигуль»! И поехали на Кенон купаться.

– А если зимой, то тогда куда? – подыхал я от смеха.

– А все равно – аааанннь на Кенон. На льду кататься! – у Грихи всегда были варианты.

Первые мои летние каникулы были заполнены нашей дружбой. Мы с Грихой методично обшаривали городские территории в поисках пустых бутылок. Мы мыли их на той самой колонке, и потом сдавали в магазины, или в пункт приема. Заработанные деньги мы складывали в бумажный кулек из-под сахарного песка, и прятали его у Грихи во дворе, за сараем. Мы копили деньги на совершенно необходимые нам вещи – ласты, маску, и трубку для ныряния. Весь набор стоил около пяти рублей – гигантскую по тем временам сумму. Нам надо было торопиться – в конце лета Гриха с родней собирался в далекую Румынию.

– Пошли с нами! – горячо убеждал меня Гриха. – Ты ведь тоже цыган. Только рыжий.

Я, и, правда, всерьез задумывался о том, что бы уйти с цыганами. Я тогда рос вне привязанности к семейному кругу, который, то смыкался, то размыкался из-за непростых отношений родителей.

В Румынию Гриха не попал. И все из-за наконец-то купленного нами снаряжения для ныряния. Когда все был куплено, и мы уже договорись утром поехать на Читинку, что бы испытать его, я был наказан за драку с соседским пацаном. Его мать нажаловалась моей, и меня на сутки лишили свободы. Гриха долго свистел под балконом. Потом, узнав о моем аресте, он не выдержал, и рванул на Читинку сам. Гриха нацепил маску, и нырнул возле моста. Под водой прятался смытый прошлогодним паводком бетонный блок. Гриха сломал основание черепа, и умер мгновенно. Его посиневший трупик нашли через два дня – он зацепился за кусты ивы на Острове. Я увидел незнакомого Гриху в гробике посреди его двора. Это было мое знакомство со смертью. Потом мы везли гробик в автобусе на кладбище, а когда вернулись, грихин дядя (родителей у него не было) повел меня к ним домой – на поминки. Там мне налили крошечную рюмочку сладкого красного вина. И когда цыгане внезапно запели какую-то красивую и грустную песню, я громко разревелся. В начале осени цыгане ушли, и в этих домах поселились другие люди.

Дожди, прерываясь на короткие затишья, шли три дня. Пора было пополнять припасы. Теперь я шел по утреннему свежему лесу, и вдыхал сырые запахи земли и молодой зелени. Но воспоминания о недавно виденном объекте, и страшном брезентовом свертке периодически заставляли меня напрягаться.

В городе все прошло по отработанной схеме – я продал гирьки перекупщику, опять выслушав его наставления насчет меди и аккумуляторов, потом заработал пайку в забегаловке у Далера, и двинулся назад. Вот только оптовый магазин сегодня не работал. Я решил купить продукты в палатке, которая с мая по сентябрь работала в дачном кооперативе по пути к моему месту обитания. Я купил там лапшу, растительное масло, что бы жарить лепешки, и банку тушенки. В это время у палатки остановилась маршрутная «Газель». Среди выгрузившихся пассажиров я отметил невысокую светловолосую женщину в голубом джинсовом костюме. Лицо ее – бледное, без признаков косметики, было отмечено знаками постоянной усталости. Женщина тащила тяжелую сумку, и еще клетчатый баул. Я не знаю, что заставило меня догнать ее.

– Давайте, я вам помогу, – предложил я.

Она согласилась сразу, легко, и даже как-то суетливо.

– Ой, давайте. Думала, что уже никогда не дотащу все это.

Я взял баул. Сумку мы понесли вдвоем.

– Что ж вы такие тяжести таскаете?

– А некому больше. Дача от родителей осталась. Думали продать. Да кому она тут нужна? Все хотят ближе к городу.

– Ну да. Бензин нынче дорог. Не наездишься.

– А у нас и машины нет. Электричка раз в день ходит, да и идти от нее далеко. А в маршрутку еще не всегда и залезешь. Но бросать тоже жалко. Да и на зиму овощи и картошка очень не лишние.

Мы знакомимся. Женщину зовут Неля. Она работает учительницей – преподает русский язык и литературу. Я отмечаю ее ровный тон голоса, совсем не присущий профессиональным педагогам с большим стажем. Дача Нели стоит почти на окраине поселка. Мы добираемся до нее за полчаса – с остановками на отдых.

– А вы тоже с дач?

– Нет. Дачи у меня нету. Я просто так, турист.

– Ой, как неудобно. У вас, наверное, выходной. А я вас запрягла, – виновато улыбается Неля, жмурясь от солнца – мы вышли на открытое место, где кончилась тень от прибрежных кустов.

– Нет, я в отпуске, так что вопрос времени для меня не важен.

– Ну, тогда пойдемте, хоть чай попьем. Спасибо вам больше.

В маленьком домике пахнет пылью и книгами. Их тут очень много. Это все старые советские издания. Большинство – с дурацкими названиями, типа «Тревожный рассвет над Поротью», или «На дальних рубежах».

– Вот, вывезла потихоньку сюда всю эту макулатуру. Думала в печке сжечь, а рука не поднимается.

Я нахожу в стопах книг «Очерки бурсы» Помяловского и «Утренние прогулки» Воскобойникова. В детстве я любил обе эти книги. Точно такие же издания были и у меня. Я спрашиваю разрешения взять книги на время.

– Ради бога, забирайте. Мне тоже нравились «Очерки бурсы». Пока не пошла работать в школу, – говорит Неля и умолкает, возясь с заваркой и посудой.

Потом мы пьем чай на улице, на скамейке у старого обеденного стола. Неля выставляет печенье, сахар, и мелкие сушки.

– Вы угощайтесь. Мне так неловко.

– Вы часто бываете тут?

– Не очень. Выходной – раз в неделю. Надо все успеть. Сегодня вот вырвалась, потому, что три дня праздничных.

Я вспоминаю, что началась череда майских знаменательных дат, с гуляниями на площади и салютом.

– На завтра договорилась с братом, что бы картошку привез. Сажать пора. Как раз дождик землю промочил хорошо.

– А что ж вам никто не помогает?

– Брату некогда, он таксист, у него трое детей и жена не работает. Да и просить неохота.

– А муж?

– А, – обреченно машет Неля рукой, – ему эта дача сто лет не нужна. Он так и сказал – не продашь, ковыряйся там сама. Сыну тоже все это неинтересно. У него своя компания. Сейчас вот с друзьями уехал на все выходные.

Участок у Нели совсем маленький – не больше четырех соток. На всем лежит признак отсутствия умелых практичных рук. Три гряды с малиной, несколько кустов смородины, маленький парничок с прорванной во многих местах пленкой, овощные грядки, контуры которых кое-как поддерживают полусгнившие доски, дощатые будочки летнего душа и туалета – вот и весь окружающий нас ландшафт. Забор тоже ветхий, и изрядно наклонился в сторону улицы. Два-три хороших ветреных дня, и он обязательно упадет.

Неля замечает, что я осматриваю участок и поддакивает:

– Вот, сами видите, как все запущено. А что я одна могу сделать?

Во мне быстро зреет инстинктивно пришедшее решение. Впереди лето. И я запросто могу приходить сюда помогать Неле. В обмен я буду иметь гарантированный обед. А еще Неля начинает мне нравиться своей непосредственностью, и спокойствием. В ее голосе нет истеричных, или делано-смешливых интонаций. Потому я предлагаю уже завтра помочь ей с картошкой.

– Ой, Руслан! Мне очень неловко. Это вам из-за меня придется ехать сюда.

– Не придется. Я же в поход пошел. Как раз до завтра. Переночую сегодня у костра – давно мечтал. А завтра приду, и мы за пару часов управимся. Скажите, когда вы приедете?

– Брат к девяти утра обещал. Ну, значит, примерно в десять будем.

– Договорились.

Я ловлю на лице Нели остатки недоверия – и в этом она права – мало ли, кто я такой, и с какой целью предлагаю ей внезапную, но такую необходимую помощь. Но я вежлив, учтив, и произвожу впечатление добропорядочного одинокого холостяка средних лет. Она и подумать не может, что я бездомный. Ведь я – другой бомж.

Все-таки нельзя полностью опровергнуть аксиому невозможности существования в обществе с одновременной свободой от него. Даже в режиме моего отшельничества я продолжаю принадлежать к обществу. Сегодняшнее знакомство с Нелей – достаточное доказательство этому. И сейчас, когда я иду к своему убежищу, я думаю, что причины идеи работы на ее участке – это не только одно из решений задачи по выживанию. Это еще внезапно возникшая потребность простого незатейливого общения. Такое общение не налагает никаких обязательств, и не втягивает меня в социум целиком. У меня есть и еще одна сверхзадача. Если я подружусь с Нелей, то, возможно, мне удастся договориться с ней о моем пребывании в ее даче зимой. Две прошлых зимы я провел именно так – находил людей, нуждающихся в помощи, а потом договаривался об охране дачи вне сезона. Оплаты я не просил, но хозяева сами оставляли мне запасы продуктов. Я, став бомжом, ни разу не представил себя, ночующим в подвале, или в теплотрассе. Я был готов даже к зимовке в землянке – там было спокойнее и чище. А еще я надеялся, что простая и монотонная работа наконец–то освободит меня от постоянных ненужных провалов в воспоминания. Я устал постоянно возвращаться в прошлое.

Я шел по лесу, весьма довольный новыми обстоятельствами, отмечая легкость в голове. Где-то в самых глубоких слоях сознания появилось пока еще неустойчивое предчувствие очередных перемен в жизни. Это предчувствие вызывало картины предполагаемого будущего. И только благодаря привычке отмечать все изменения на окружающих меня территориях, я сумел заметить у ручья, в сплошном массиве шиповника что-то явно лишнее, не принадлежащее к этому ландшафту. Я мгновенно пригнулся, перебежками занял место наблюдения за кустами, и стал вглядываться в то, что заметил.

Это был лежащий без движения человек, одетый в старую советскую военную форму…