Читать книгу Другой бомж. Сумасшедшая площадь-2 - Борис Ветров - Страница 5

Вы никогда не задумывались о том, как человек становится лицом без определенного места жительства? Встречая в городе этих дурно пахнущих, грязных существ, вы задерживаете дыхание, и стараетесь пройти мимо, как можно быстрее. И не осознаете их такую же причастность к роду человеческому, какая есть у вас.

Сейчас уже почти не осталось бомжей, которые очутились на улице в пресловутую смуту 90-х годов. У обывателя имеется стойкое мнение, что в разряд бездомных попадают те, кто пропил свои жилища. И тут вы ошибетесь. Во-первых, таких случаев, на самом деле, было не так уж и много. Во-вторых – все эти жертвы приватизации жилья уже давно окончили свой земной путь. Ведь средняя продолжительность жизни бомжа редко превышает пять – шесть лет. Жесткие законы естественного отбора существуют и тут. Иначе количество бездомных давно бы превысило критическую величину.

Сейчас в бомжи попадают бывшие зэки, которых давно никто не ждет на воле. Бомжами становятся приехавшие на заработки в Забайкалье обитатели других регионов, загулявшие после расчета. Переходят в категорию бездомных спившиеся бывшие отцы семейств, изгнанные супругами из квартир. А еще – вчерашние детдомовцы, и те, кто бежал из беспросветного захолустья забайкальской глубинки. Этих среди бомжей больше всего. Доведенные до стадии бытового безумия, жители обесточенных, отрезанных от всех признаков современного мира деревень, они или бросают свои дома, или, если очень повезет, продают их за бесценок на дрова, и прибывают в город налегке, с одной сумкой, и двумя пакетами. Они надеются обрести здесь источник дохода и место обитания. Бывает, что и находят. До начала войны, в городе, как и во всей стране, существовали некоторые перспективы, потому, что медленно, скрипя, но все же проворачивалось колесо экономики. Те, кто пошустрее, устраивался на любую имеющуюся вакансию, вцеплялся в нее зубами, и затем, потихоньку, перетаскивал в Читу своих родственников. Но в большинстве случаев новоявленных горожан губили примитивные соблазны. И после первой – второй зарплаты, огромной по деревенским меркам, такой вот будущий бомж пускался в мрачный отчаянный загул. В итоге – потеря работы, съемной квартиры, и быстрый спуск по ступеням социальной лестницы.

Но я опять увлекся. Вам явно неинтересны эти примитивные социологические исследования. И, правда, почему я вдруг задумался о бомжах? Мне нет до них никакого дела. Ведь я – другой бомж. Но сейчас, рядом со мной, находился новый персонаж моей истории. Вчера, убедившись, что тело под кустами неподвижно, а рядом нет признаков присутствия кого-то еще, я приблизился к нему. Человек был жив. Он потерял сознание, когда наклонился к ручью, что бы попить. Сейчас он лежал на боку, и одна рука полоскалась в воде. Ниже ребра старая армейская хэбэшка потемнела. Это была кровь. Но пульс раненого отчетливо прощупывался, и дыхание было допустимо нормальным. Оставлять раненого здесь было не в моих интересах. Без помощи он умрет. На труп рано или поздно наткнутся захожие туристы или грибники, вызовут полицию, а та может устроить прочесывание местности. И я буду первый, кто станет подозреваемым в убийстве.

Я вынул из рюкзака нож, перевернул раненого на спину, расстегнул гимнастерку и разрезал намокшую кровью майку. Незнакомцу повезло, как в дурацких детективах – когда герой с лицом мужественного идиота говорит: «Пуля прошла навылет». Сейчас был тот самый случай. Повезло, что стреляли в него не из «Сайги», которую я видел сегодня у бойца на странном объекте. Здесь явно была рана от нарезного оружия, скорее всего – от СКС. 12 калибр «Сайги» да еще с картечью просто разворотил бы весь бок, вырывая куски мяса. А мощная пуля калибра 7.62 от карабина Симонова, вошедшая в тело явно со спины, просто прошила кожу на боку, чуть хватив мышечные ткани. Передо мной стояла простая практическая задача – доставить тело до моего убежища. В тот момент я не думал, что потом мне с ним делать. Я зачерпнул в пригоршню воды, и стал лить на голову и лицо раненого. Он замычал, задергал головой и как-то утробно застонал.

– Ой, бля…больно.

– Мужик, ты меня слышишь?

В ответ он еле кивнул.

– Тебе тут лежать нельзя. Найдут. Но я не дотащу тебя один. Тебе придется встать.

Я еще долго говорил ему разные побудительные предложения, полагаясь больше не на смысл, а на тон. Именно интонации в таком случае оказывают стимулирующее действие на сознание. Наконец, мне удалось напоить его из фляжки, и вот он уже зашевелился. Морщась, невнятно матерясь, и стеная, человек встал на четвереньки, чуть не рухнул лицом в землю – но я поддержал его. Потом, обхватив меня за шею, он оперся ногами о землю.

Я проклял все, пока мы тащились по склону горы, отдыхая после каждых десяти шагов. Я проклинал себя, незнакомца, весь этот дурацкий новый поворот моего пути, тайгу и горы. Раненый вдруг особенно громко застонал, обмяк и рухнул на землю. У меня уже не было сил держать его. Я отволок тело за кусты багульника, и рванул в землянку. Там я достал из-под нар найденную в прошлом году брошенную палатку, и побежал обратно. Незнакомец опять был без сознания. Я аккуратно перевалил его на полотнище, и поволок палатку по гладкой хвое. Это было тоже тяжело, но теперь я перемещался куда быстрее. Через час мы были возле землянки. Теперь надо было действовать быстро, и продуманно. Я снял с раненого хэбэшку, полностью разрезал и стащил майку. У меня в леднике под нарами хранился специальный неприкосновенный запас. В нем была пара бутылок водки. Водка хранилась тут давно – я иногда растирался ей при первых признаках подкрадывающейся простуды.

Я промыл оба отверстия в теле, затем затампонировал рану пропитанной водкой марлей, и сделал тугую повязку. По идее, надо было зашить пулевые отверстия, но пока стоило продезинфицировать полость. Тащить раненого в землянку сейчас смысла не было. Я устроил ему лежанку из своего матраца, палатки, и накрыл его расстегнутым спальником. Через какое-то время он пришел в себя.