Читать книгу Семь бед и змеиный завет. Книга 1 - Дарья Акулова, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Мушел жас – опасный год. В это время нужно быть осторожным, внимательным и аккуратным, тщательно заботиться об отношениях с близкими и о своём здоровье. Важно заложить хороший фундамент для следующего цикла, поэтому человеку в мушел жас рекомендуется делать как можно больше добрых дел, помогать людям, быть щедрым.

Я всё делала по правилам. Но это не помогло.

О Тенгри.

О аруа́хи[18].

О духи Земли, Огня, Воды и Воздуха.

Кто-нибудь…

Шолпа́н[19] сверкает высоко в небе, и я слышу, как бараны заблеяли со стороны моего аула. На востоке уже протянулась коралловая полоса света. Ещё немного – и солнце взойдёт и согреет всё своим теплом. А пока я сижу на коленях на траве, покрытой холодной росой, и молюсь, сложив руки в замок перед собой и закрыв глаза.

Кто-нибудь…

Но никто мне не отвечает. Лишь жаворонки трепещут где-то в вышине. Баксы начинают внимать духам после Посвящения. Но ведь я не баксы. Я никто. Духи отвернулись от меня.

От этого осознания из груди вместе с облачком пара вновь вырывается всхлип. Я открываю глаза и вытираю слёзы с щёк холодными пальцами. На жертвенном камне прямо передо мной виднеются алые пятна и потёки, и я будто всё ещё чувствую металлический привкус в воздухе. Поднимаю глаза выше. На голых ветках карагача медленно раскачиваются разноцветные ленты.

Я прихожу сюда каждый день, если наша стоянка оказывается здесь. Я прихожу к другим священным местам, чтобы понять, почему духи покинули меня. Я пытаюсь понять это уже шесть лет. Но ни мне, ни одной другой баксы до сих пор так и не дали ответ. А сейчас какая уже разница?

– Инжу, – ласково зовёт меня мать, но не оборачиваюсь, а только шмыгаю носом.

Её шаги, мягкие и осторожные, раздаются всё ближе. Я чувствую на правом плече тяжесть её руки.

– Инжу, кызы́м[20], – мелодично повторяет она. – Идём, нужно готовиться.

Конечно. Я помню. Меня ждёт жених.

У родителей было достаточно средств, чтобы содержать меня все эти годы. Но предназначение женщины – уйти в род мужа и дать новую жизнь. Я хотела выйти замуж за Айдара. Но он стал баксы, а я нет. Мужчины никогда не были баксы, и весь народ расценил это как знак свыше. Все и раньше прочили ему великое будущее, а теперь он ещё и магией обладает. В жизни такого, как он, нет места таким, как я. Айдар – единственный ребёнок в семье. Его родители не позволили ему жениться на мне.

Эти шесть лет мне не позволяли участвовать ни в одном празднике. Наурыз, что был месяц назад, я провела дома. Я редко выходила из юрты, иначе мгновенно становилась объектом презрительных взглядов. Даже детей ко мне не подпускали. В одном ауле живут самые близкие родственники, но кто-то всё равно призывал к тому, чтобы меня изгнать. Кто-то, кто боится. А боятся все. Отец, глава аула, всегда заступается за меня.

Я скучала по Айдару. До сих пор скучаю. Каждый день я мечтала о том, чтобы снова стать свободной. Но, видимо, это не моя судьба. И сегодня я попрощаюсь со своим прошлым навсегда. Свадьба – мой шанс на будущее.

Мой жених – не слишком богатый и не слишком молодой Ыбыра́й. Он живёт где-то в дальнем ауле к западу от нас, у границы. Он единственный, кто осмелился посвататься ко мне. После смерти жены ему нужна новая хозяйка в дом, тем более что детей она ему так и не смогла родить. Мои родители согласились. Даже без калы́ма[21], лишь бы меня приняли в другую семью: может, аруахи мужа возьмут меня под крыло?

Хоть все и говорят, что духи отвернулись от меня, мама всё равно решила провести обряд очищения, положенный всем невестам. Это будет моим прощанием с аулом, семьёй и аруахами рода.

Я помню, как проводили кыз узату́[22] у другой девочки в прошлом году. Мама и сейчас подготовила всё в точности как тогда. Юрта, куда мы идём, украшена рунами, а внутри нас уже ждут все мои взрослые родственницы. Когда мы входим, за нами закрывают двери. В юрте витает дым с горьковатым привкусом.

Я умру здесь.

Мама снимает свою верхнюю одежду, кимеше́к[23] и распускает косы. Надевает шекели́к[24], который позвякивает своими монетками от каждого её движения. По бокам его украшают лебединые перья. Я бросаю взгляд вниз, где стоят её ритуальные кобы́з[25] и бубен.

Кобыз…

Последние пару недель я плохо сплю. Все мои сны занимает его образ. Какие-то существа без лиц в длинных просторных серых одеждах своими вытянутыми конечностями всё пытаются всучить мне в руки кобыз. Но каждый раз я отказываюсь и просыпаюсь.

Маме подают её шапан из белоснежной шерсти. Она накидывает его на плечи и подвязывает поясом. От взмаха руками колышутся длинные ленты вперемешку с перьями, которыми отделаны рукава. Затем она поднимает бубен. Женщины берут меня под руки и ведут в центр юрты под шаныра́к[26], начинают раздевать. Первой снимают мою такия. Я смиренно стою, опустив голову. Мама медленно обходит нас, выстукивая неторопливый ритм на инструменте. А когда я остаюсь совершенно нагая и с распущенными волосами, женщины садятся на колени вокруг меня. Я замечаю рядом с собой семь сосудов, наполненных водой. Смотрю наверх. Небо, которое видно через открытый шанырак, уже стало совсем голубым. На жердях юрты, что образуют купол, покачиваются многочисленные обереги из кожаных лент, перьев, бусин и колокольчиков.

Мама громко ударяет колотушкой в бубен. Я закрываю глаза. Слышу, как журчит вода, а потом чувствую её холодное прикосновение то тут, то там по телу: это ручейки из сосудов устремились ко мне. Мама начинает петь на языке, который известен всем баксы, но недоступен простым смертным. Удары бубна становятся всё чаще и чаще. Низкий гортанный звук её голоса наполняет юрту.

Чувствую прохладу, которую создают водяные потоки, кружащиеся вокруг меня, и всё тело покрывается мурашками. Но я сдерживаю порывы обхватить себя руками и сжаться. Песня мамы и ритмичный звук бубна занимают всё пространство в моём разуме. Кажется, тело само начинает немного покачиваться в такт мелодии. Чувствую, как вода касается головы, рук, груди, живота, ног, умывая, забирая у меня что-то. В каждом из четырёх ру свои обряды очищения. Волчиц обмазывают глиной, Лошадей опаляют огнём, Беркутиц окуривают дымом. А у нас, Лебедиц, нашу прошлую жизнь уносит с собой вода. Разрываются наши связи с родом, и мы умираем в таких ритуальных юртах, чтобы возродиться вновь в другой семье.

Мама снова ударяет в бубен, и я открываю глаза. Водяные потоки замирают после удара, но продолжают парить в воздухе. Мама берёт кобыз и садится напротив меня. Как только смычок касается струн, её глаза заволакивает белая пелена, и я слышу протяжную заунывную мелодию – плач. Тоску по девичьей жизни. Тоску по маминым мягким рукам. По колыбели, в которой лежала в младенчестве. Плач всех девушек, что расстаются со своими родными краями, со своими родными людьми. Мой плач.

Я начинаю петь сынсу́ – песню-прощание. Я не знаю слов, но они сами приходят ко мне. Они сливаются воедино с мелодией кобыза. Вода снова начинает кружиться. Я благодарю этот аул. Благодарю всех людей. Благодарю родителей за заботу и любовь. Я прощаюсь.

Солёная влага выступает на глазах, но каплю за каплей магия уносит в общий водяной поток. Я пою, а вода кружится всё быстрее. Я пою, а вода поднимается всё выше. И с последней нотой, сорвавшейся со струн кобыза, водяные струи устремляются вверх, унося к Тенгри всё, что у меня было.

Я мертва для всех духов. Сейчас за мной никто не присматривает.

Мама постепенно возвращается к ясному уму. Женщины помогают ей подняться. Она выглядит уставшей, измотанной, тяжело дышит. Я смотрю спокойно и холодно. И не плачу: слёз не осталось. Делаю пару шагов из центра круга к ней. Мне несут одежду. Лёгкие нижние ткани накрывают сверху тяжёлыми. Волосы снова заплетают, но теперь уже в две косы: замужние могут носить только их. Голову покрывают тканью, надевают войлочный колпак, а затем тёмно-синее саукеле́[28], расшитое золотыми нитями, бирюзой, монетами и бахромой. По бокам свисают подвески. Они такие длинные, что доходят мне до пояса. На грудь ложится тяжесть ожерелий. Браслеты и кольца берут в плен запястья и пальцы. Наконец все отстраняются.

Подходит моя бабушка с завёрнутой в отрез ткани горстью соли и обводит вокруг моей головы три раза, приговаривая благословения. Я вижу слёзы в маминых глазах, пока остальные выходят, склонив головы.

Бабушка покидает юрту последней, оставив нас с мамой наедине.

– Мы женщины, наша задача – родить мужу дитя. Но чтобы внутри тебя зародилась жизнь, вы с мужем должны проводить вместе ночи. Он всё знает. Он всё сделает сам. Позволь ему себя раздеть и не противься – так будет лучше.

Мне становится тревожно от её слов, но я киваю. Двери передо мной распахиваются. Я уже знаю, что меня там ждёт, и иду вперёд.

Снаружи собрались все аулчане. Они безмолвно провожают меня. Наверняка радуются, что отвергнутая духами покидает это место. А впереди, рядом с двумя запряжёнными конями, меня ждёт мой жених Ыбырай.

Выхожу из юрты. Сабаз, что стоит рядом с саврасой лошадью Ыбырая, беспокойно перебирает копытами и фыркает. Моему братишке Толе́ приходится удерживать его. Иду к Ыбыраю. Тишину разрывает крик из толпы:

– Инжу!

Голос будто кажется мне знакомым, но одновременно с этим я не узнаю его.

– Инжу!

Какой-то парень расталкивает людей и выходит вперёд так, чтобы я его увидела. Его лицо напоминает мне кого-то. Айдар.

О, мой дорогой Айдар. Как ты изменился за шесть лет! Но эти медовые глаза я узнаю из тысячи. Где же ты был всё это время? Почему не приезжал?

Хочу поговорить с ним. Хочу упасть в его объятия. Хочу убежать с ним прочь. Но я не могу.

Я не останавливаюсь, иду дальше, лишь кратко взглянув на друга. А он порывается ко мне. Ыбырай хмурится, но стоит на месте.

– Держите его, – слышу я голос отца.

Двое мужчин хватают Айдара под руки, он пытается вывернуться.

– Инжу! – кричит он мне.

Сабаз силится встать на дыбы. Я не останавливаюсь. Стараюсь не смотреть на Айдара. Губы дрожат, каждый вдох даётся всё тяжелее, будто горло сковывают невидимые цепи. Айдар не оставляет попыток освободиться, и его приходится тащить назад.

– Инжу! – его голос становится всё тише.

Чувствую какое-то шевеление вдоль спины. Но не останавливаюсь. Ыбырай улыбается, когда я подхожу ближе. Протягиваю ему руку и тут же вскрикиваю от боли.

Судорожно хватаюсь за шею, пытаясь понять, что произошло. Меня будто пронзают два острия – сбоку, чуть ниже уха, – и теперь иглы всё глубже погружаются в моё тело. В панике скидываю наземь саукеле вместе с колпаком и покрывалом, закрывающим волосы. Люди ахают. У меня кружится голова. Ноги подкашиваются. Небо, люди, трава – всё плывёт перед глазами. Слышу ржание Сабаза и падаю. Трудно дышать.

– Инжу! – кричит кто-то, но не могу разобрать кто.

Держусь за шею, пока сознание медленно покидает меня.