Читать книгу Василий Гроссман в зеркале литературных интриг - Давид Фельдман, Д. М. Фельдман - Страница 18

Часть I. Дебют и репутация
Разговор всерьез

Оглавление

Очерк, помещенный редакцией «Огонька» в последнем декабрьском номере 1929 года, крайне редко упоминается литературоведами. Причины вполне понятны. Это и не дебют Гроссмана в печати, и не проза зрелого писателя.

Лейтмотив очерка – дежурное тогда противопоставление «нового быта» и прежнего. Так, ликвидирована пресловутая «черта постоянной еврейской оседлости», соответственно, в Бердичеве уже ничего «местечкового» нет, это динамично развивающийся советский город.

Сама тема – равноправие евреев – тоже не нова. О том и раньше писали, и позже. Афористически итог подведен в романе И. А. Ильфа и Е. П. Петрова «Золотой теленок». Публикацию, кстати, московский журнал «30 дней» начал в январе 1931 года. Как объясняет один из романных персонажей иностранному журналисту, в СССР «евреи есть, а еврейского вопроса нет»[86].

При этом соавторы подчеркнули: цитированное выше суждение иностранец воспринял поначалу в качестве парадокса. Он в каждой стране изучал «еврейский вопрос», который, по его мнению, везде и всегда актуален. Убедившись же, что в социалистическом государстве иная ситуация, потерял интерес к окружающему. Зря приехал.

Шутка была тогда без всякого комментария понятна соотечественникам Ильфа и Петрова. Согласно пропагандистским установкам, за границей евреи равноправны лишь формально, антисемитизм же по-прежнему элемент государственной политики, а в СССР любые проявления ксенофобии невозможны, вот и «еврейского вопроса» нет.

Верили соавторы этому, нет ли – не так важно. В любом случае понятно, что не только мнение персонажа выразили, но и весьма эффектно сформулировали дежурный пропагандистский тезис: «еврейский вопрос» ликвидирован в СССР на деле, а не на словах.

Очерк, в «Огоньке» напечатанный, вроде бы о том же. Вот только акценты иные. Для Гроссмана антисемитизм – проблема актуальная. Что и заглавием подчеркнуто, и первой же фразой: «Всякий антисемит, услышав слово “Бердичев”, ухмыляется».

Получалось, что в советском государстве антисемитов немало. И мыслят они досоветскими стереотипами: «Бердичев – синоним еврейской торговой буржуазии, гнездо спекулянтов, – город, где живут торговлей и обманом».

Согласно Гроссману, стереотипы достаточно распространены. В силу дремучего невежества антисемит, коряво по-русски изъясняющийся, убежден, как прежде, что Бердичев – «это “ихняя столица”».

Характерно, что «ихняя», а не просто «еврейская». Для антисемита даже слово «еврей» – ругательство, публично его и произносить не всегда удобно.

По Гроссману, не только антисемиты мыслят стереотипами. Многие советские граждане убеждены, что о Бердичеве «вслух рассказывать не стоит. “Откуда ваша жена родом?” – “Да так, знаете ли, из Киевской губернии”…».

Если сам топоним Бердичев все еще ассоциируется с «еврейским мифом», а жена родом из пресловутой «ихней столицы», это мужа компрометирует. И он учитывает мнения антисемитов. Вот и старается избежать опасной темы, будучи, как сказано в очерке, «просто гражданином».

Гроссман утверждал, что стереотипы разрушить следует. Решить просветительскую задачу: «“Просто гражданам” надо рассказать о Бердичеве. Пусть знают, что город этот – вполне хороший честный советский город, ничуть не хуже Уфы или Волоколамска».

Ирония была горькой. Волоколамск и Уфа, в отличие от Бердичева, не ассоциировались когда-либо с чертой оседлости. Не еврейские, значит, города, поэтому могут быть «хорошими» и «честными».

Далее же кратко описывал географическое положение и, конечно, историю родного города. После чего отмечал: «К концу XIX столетия в Бердичеве было около 60 тысяч человек населения. Оно состояло из украинских, польских и еврейских рабочих, католических монахов, крупных польских помещиков и торговцев. До войны Бердичев представлял собой крупный центр оптовой торговли мануфактурой и кожей».

Значит, не такой уж «глушью» был и тогда уездный город Киевской губернии. Специфика его акцентирована: «По национальному составу населения в Бердичеве преобладают евреи. Это, кажется, единственное, что твердо известно о Бердичеве каждому “механическому гражданину”».

Однако Гроссман настаивал, что и в Бердичеве «еврейский миф» не соответствовал реальности. У евреев никаких преимуществ не было и не могло быть: «Старые рабочие рассказывают такие жуткие подробности об эксплуатации их хозяевами, что так и кажется, что это было на каторжных работах в далёкие прошлые века. В таких условиях работали вместе сотни еврейских, русских, польских рабочих, работали на сапожных фабриках, в портняжных мастерских, на мелких металлофабриках, в мастерских гнутой мебели».

В конце XIX века началось формирование нелегальных рабочих объединений. Ну а первую забастовку на бердичевских предприятиях организовали сапожники в 1901 году, требуя хотя бы «12-часового рабочего дня и повышения оплаты труда за выделку пары ботинок с двух копеек до трех. Забастовка была ими выиграна. Изо дня в день, из года в год, бердичевские рабочие вели упорную борьбу с хозяевами. Благодаря крепкой спайке между отдельными союзами, мужеству рабочих, не боявшихся многонедельных голодовок во время забастовки, борьба эта была победоносна».

Угнетатели же, понятно, с властью солидаризовались. Почему и тюремные камеры в Бердичеве «были всегда битком набиты».

В советскую эпоху, по словам Гроссмана, ситуация уже иная. Предприниматели и торговцы бежали за границу, рабочие переселились в дома своих прежних хозяев, развивается промышленность, создана новая система образования – для всех. Так что и быт евреев кардинально изменился: «Старые духовные школы ушли в область преданий. Хедер сделался достоянием истории. Нет ребе – учителя в традиционной ермолке. Еврейские школьники не разучивают больше нараспев мудрости талмуда».

Получается, не видел автор ничего плохого в том, что и «хедер сделался достоянием истории». Чуть ли не радовался. Однако Гроссман не принимал никогда идеологические установки созданного в СССР «Союза воинствующих безбожников». Негативное отношение к «старым духовным школам» обусловлено, прежде всего, семейной традицией.

В Российской империи большинство секуляризованных евреев считало обязательный для мальчиков хедер бесполезной тратой времени. Вот почему мать Гроссмана увезла пятилетнего сына за границу, предоставив возможность получить исключительно светское начальное образование.

Из очерка следует, что в советском Бердичеве образование – насущный и решаемый вопрос. Есть начальные и средние школы, а также вузы, техникумы, рабфак и т. п. Как везде.

Применительно же к этнической специфике акцентирована другая бердичевская реалия. Не без гордости отмечено: «Большой интерес представляет собой еврейская агрошкола, единственное учебное заведение такого типа на всей Украине. У школы имеется 35 гектаров земли, засеваемой по всем правилам агронауки самими учащимися. Учится в школе 75 человек – дети еврейской бедноты Бердичевского, Проскуровского, Каменец-Подольского округов. Решительно все работы в поле, огороде, саду производятся самими учащимися. Успехи, достигнутые в постановке хозяйства школы, поистине разительны».

Гроссман очередной раз отсылал читателей к «еврейскому мифу». Согласно досоветским государственным идеологическим установкам, евреи органически не способны к тяжелому физическому труду, значит, доверить им земледелие нельзя. И в очерке акцентируется, что «окрестные крестьяне в момент организации школы отнеслись к ней не враждебно, но с большим скептицизмом, с юмором, так сказать: чахлые еврейские дети, сироты местечковых сапожников и портных, казались совсем неподходящим народом для полевых работ. Но после того как агрошкола получила две награды на сельскохозяйственных выставках, удостоилась на выставке денежной премии, – отношение крестьян к ней изменилось…».

Выяснилось, что еврейские дети вполне способны к земледелию. А потому, отмечает автор очерка, «крестьяне приезжают советоваться со школьным агрономом, присматриваются к методам работы на школьных огородах и полях».

Конечно, Гроссман знал, что «агрошкола» – не только бердичевская реалия. Аналогичные были и в других южных городах. Как известно, они формировались и финансировались Обществом землеустройства еврейских трудящихся (ОЗЕТ).

Созданное в 1925 году, оно считалось лишь общественной организацией, что и давало право на получение финансовой помощи из-за границы – от еврейских диаспор. Помогали щедро. Руководили же партийные функционеры, хотя особой роли такой фактор не сыграл. Велик был энтузиазм, создавались различные земледельческие товарищества. Советской пропагандой деятельность ОЗЕТ противопоставлялась усилиям сионистов, призывавших евреев эмигрировать в Палестину и там бороться за возрождение национального государства.

Правда, все еврейские земледельческие структуры были реформированы по ходу начавшейся в 1928 году так называемой сплошной коллективизации, т. е. уже насильственного объединения крестьян в полностью контролируемые государством сельскохозяйственные предприятия. Десять лет спустя распущено и ОЗЕТ.

Но до роспуска было еще далеко, и Гроссман, рассуждая о родном городе, местные достижения пропагандировал. Согласно очерку, Бердичев существовал вопреки мифам о нем. Тот самый город, «в котором почему-то считают неприличным родиться, учиться и жить».

Подразумевалось, что постольку «считают неприличным», поскольку ориентируются на антисемитские стереотипы. А это и советской идеологии противоречит, и реальности.

Заключает же очерк обоснование будущего. Оно, согласно Гроссману, оплачено кровью погибших в гражданской войне.

Аналогия тут приведена необычная. По словам автора, в Париже «есть пышный монумент: памятник неизвестному солдату, безымянной жертве мировой войны капиталистов. В Бердичеве есть более великий памятник, правда, как произведение искусства он стоит немного: простой серый камень, лежит на маленьком, огороженном решеткой пространстве городской площади; под этим камнем братская могила красноармейцев, погибших при взятии города».

Речь шла о боях за город в период советско-польской войны 1920 года. Погибших красноармейцев, как было тогда принято, на главной площади хоронили. Там и лежат «бердичевские рабочие, добровольцы: поляки, евреи, украинцы…».

Бердичевские рабочие воевали за свой город. А рядом с ними – «красноармейцы Интернационального полка: латыши, мадьяры, китайцы…».

Как известно, в период гражданской войны «интернациональными» называли особые войсковые части РККА, комплектовавшиеся иностранными добровольцами. Основу составляли бывшие военнопленные – граждане Австро-Венгрии, Германии, а также новообразованных сопредельных РСФСР государств, получивших независимость после заключения Брестского мира в 1918 году.

В советской пропаганде само понятие «интернациональный полк» – символ единства защитников революции. Получалось, что вместе с рабочими украинского города воевали их единомышленники из других стран. В том числе и России, соответственно, под общим могильным камнем – «кавалеристы 3-го кавалерийского полка: тульские, калужские и брянские крестьяне. Это великий памятник Интернационала».

Уместно отметить, что Гроссман не только социально-этнически характеризовал погибших в боях за Бердичев. Еще и эффектно противопоставил советские пропагандистские установки – популярной с XIX века идеологии «крови и почвы».

На уровне синтеза вывод подсказывал контекст. За одну страну сражались красноармейцы, она и есть их кровью политая общая для всех советских граждан «почва».

Далее Гроссман риторически «закруглил» очерк, т. е. вернулся к исходному тезису – проблеме антисемитизма. Соответственно, вывод формулировал: «Мы советуем гражданам, не уяснившим себе до сих пор национального вопроса, постоять немного у интернациональной могилы, – может быть, они поймут, что сила классовой солидарности, связавшая этих людей в одно целое, заставлявшая их вместе бороться и вместе умереть, есть единственная сила, которая может и должна соединять трудящихся всех национальностей».

Но если «должна соединять», значит, еще не соединила. Вот и заглавие отсылало читателя к антисемитским стереотипам, о них же первая фраза напоминала, далее выяснялось, что на уровень бытового антисемитизма не повлияли двенадцать лет большевистской власти. Значит, «еврейский вопрос» в СССР есть. В силу вышесказанного финал походил, скорее, на заклинание, чем констатацию.

Очерк «Бердичев не в шутку, а всерьез» от других публикаций аналогичной проблематики существенно отличается. Необычен он в контексте публицистики 1920-х годов. Обычно печатные рассуждения об антисемитизме завершал оптимистический вывод: советским правительством все меры приняты, и в целом проблемы – как таковой – более нет. По Гроссману же, она и не решена, и пока что неразрешима[87].

Итоговый вывод – отнюдь не оптимистический, что советскому публицистическому канону не соответствовало. И Гроссман не мог это не понимать.

Раньше он канону следовал, потому как собирался литератором-профессионалом стать. А 1929 году вдруг нарушил, хотя цель не изменилась.

Вопрос о причинах не ставился литературоведами. Так, Елина утверждала: первая фраза очерка «говорит уже о многом. Прежде всего, о том, что Гроссман не забыл свой “местечковый” город. Более того, в глубине души затаил обиду за пристрастное и глумливое к нему, а вернее к его обитателям отношение. И теперь, когда появилась возможность, он хочет восстановить справедливость, реабилитировать его в глазах читателей».

Таковы, согласно Елиной, были намерения Гроссмана. Он – «горячий защитник города…».

Причем не только города как такового. Гроссман, по словам Елиной, «явно проникся пафосом советской идеологии, добро и зло представляются ему облеченными в социальную, классовую оболочку: капиталисты – носители зла, рабочие и кустари – добра».

Однако прагматика очерка несводима к попыткам «реабилитировать» Бердичев или очередной раз восславить идею классовой солидарности. Гроссман доказывал: вопреки официально декларировавшемуся лозунгу неуклонной борьбы с антисемитизмом, ничего по сути не изменилось.

Допустим, увлекся, забыл о цензуре. Но вероятность того, что и в редакции «Огонька» запамятовали цензурные установки – практически нулевая. Опыта хватало. И санкции в случае ошибки следовали незамедлительно.

Санкций не было. Редакция «Огонька» не предъявляла Гроссману никаких претензий. Отсюда следует, что в 1929 году недопустимое раньше оказалось почему-то уместным.

86

См.: Ильф И. А., Петров Е. П. Золотой теленок. М.: Вагриус, 2000. С. 303.

87

Ср., напр.: Маяковский В. Еврей (товарищам из ОЗЕТа) // Известия. 1926. 16 нояб.

Василий Гроссман в зеркале литературных интриг

Подняться наверх