Читать книгу Наследники Петра. Том 1. Чужое тело - Денис Ган - Страница 4

26 января 1725 года. Санкт-Петербург. За два дня до смерти императора.

Утро началось с серого, низкого неба и мелкого града барабанившего по стёклам. Погода переменилась за ночь. Ясный мороз уступил место пронизывающей сырости с залива, и теперь Петербург выглядел так, как выглядит обычно в конце января, — съёжившимся, нахохлившимся, словно продрогший путник. Нева дымилась полыньями; вороны каркали над ледяными торосами.

Шумилов спустился в приёмную к восьми, как и было велено. Волков уже ждал его — на этот раз один, без слуг. Секретарь светлейшего выглядел озабоченным, он расхаживал взад-вперёд перед дубовым столом и крутил в пальцах свою неизменную печатку.

— Завтракали? — бросил он вместо приветствия.

— Нет.

— Хорошо. Поедите у Голицыных. Князь Дмитрий Михайлович хлебосолен, грех отказываться. А теперь слушайте внимательно, потому что от того, как вы себя сегодня покажете, зависит многое. Очень многое

Он развернул на столе большой лист гербовой бумаги, исписанный убористым почерком.

— Это родословная Голицыных. Основные ветви, браки... Светлейший сказал, что в родословных вы разбираетесь Так вот, подтвердите или умрите!

Шумилов пробежал по бумаге глазами. Род Голицыных он знал — по архивам, по диссертации, по десяткам прочитанных документов. Князь Дмитрий Михайлович Голицын, старший в роде, действительный тайный советник, президент Камер-коллегии, один из образованнейших людей эпохи. Его младший брат Михаил Михайлович-младший, фельдмаршал. Племянник — Василий Владимирович, командир Семёновского полка. Все они держались особняком от Долгоруких, не участвовали в их шумных заговорах, но это не означало лояльности Меншикову.

— Я знаю эту родословную, — сказал он, отрываясь от бумаги. — Но зачем она мне сегодня?

— Затем, что вы пойдёте к князю Дмитрию Михайловичу под видом архивариуса, присланного из Москвы для описи книг и рукописей из собрания его покойного дяди, князя Василия Васильевича. Князь Василий умер летом прошлого года, библиотека его до сих пор не разобрана и князь Дмитрий уже дважды посылал в Москву за архивариусом. Вчера я перехватил его письмо. Сегодня вы явитесь вместо московского архивариуса.

— А настоящий архивариус?

— Заболел, — скупо усмехнулся Волков. — Прямо в дороге, не доезжая до Петербурга. Наш человек в Новгороде задержит его на неделю. Так что время у вас есть.

Шумилов мысленно восхитился: Меншиков работал быстро. И цинично.

— Как меня зовут на этот раз?

— Своё имя оставьте. Иван Шумилов, архивариус из Разрядного приказа. Бумаги и одежду я подготовил. Вас ждут.

Он кивнул на свёрток, лежавший на стуле. Там оказался скромный, но добротный кафтан серого сукна, подобающий чиновнику средней руки, и кружевной шейный платок поскромнее вчерашнего. Ничего, что выдавало бы секретаря Меншикова.

— И последнее, — добавил Волков, когда Виктор-Иван переодевался за ширмой. — Князь Дмитрий — человек осторожный. Он будет проверять вас. Не на документах — документы я сделал безупречно. Он будет проверять вас на знании книг. Вы ведь разбираетесь в книгах?

— Разбираюсь, — ответил Виктор, поправляя ворот. В конце концов, историк — это тот же архивариус, только зарплата меньше.

— Тогда с Богом. Сани у крыльца

***

Дом Голицыных на набережной Мойки был куда скромнее особняка Меншикова — двухэтажный, каменный, без колонн и лепнины, но с высокой голландской крышей и большими, ясными окнами, в которых отражалось серое петербургское небо. Ни караула, ни гайдуков у входа — только старый привратник в ливрее, который, узнав имя, кивнул и провёл гостя в дом.

Внутри пахло книгами. Этим особенным, сухим, чуть сладковатым запахом старых кожаных переплётов, восковых свечей и едва уловимой плесени — не запущенной, а благородной, какая бывает в домах, где поколениями собирают библиотеки. Стены прихожей увешаны картами и гравюрами: «План Москвы», «Осада Нарвы», портрет Петра в латах. В углу — дубовый шкаф с рядами фолиантов за стеклом. У лестницы — мраморный бюст какого-то античного философа. Виктор не сразу опознал в нём Сенеку: каменный лоб мыслителя был заляпан воском от свечи.

— Господин Шумилов? — раздался голос.

Из боковой двери вышел человек лет сорока пяти, сухощавый, с высоким лбом и небольшими, глубоко посаженными глазами, смотревшими изучающе, но без враждебности. Одет он был по-домашнему: в простой суконный камзол без шитья и белый шейный платок, повязанный небрежно, по-учёному. Виктор сразу понял: это не дворецкий, это кто-то из своих.

— Матвей Иванович, секретарь его сиятельства, — представился тот, чуть поклонившись. — Князь ждёт вас в библиотеке. Прошу за мной.

Они поднялись на второй этаж по широкой лестнице, миновали коридор, увешанный портретами Голицыных разных поколений (Виктор успел заметить сходство: те же высокие лбы и тонкие губы), и вошли в двусветный зал.

Библиотека Голицыных была огромна. Два яруса книг, уходящих к потолку. Узкие галереи с деревянными перилами. шкафы тёмного дуба с медными застёжками. приставные лесенки на колёсиках. и два больших стола, заваленных бумагами, картами, свитками и раскрытыми книгами. Свет лился из высоких окон, смягчённый лёгкой кисеёй. И в этом свете, у дальнего стола, стоял князь Дмитрий Михайлович Голицын собственной персоной.

Князь был выше, чем представлял себе Виктор по гравюрам. Худощавый, прямой, с длинным лицом и седыми волосами, собранными в простую мужскую косу. Он выглядел не как царедворец, а как профессор старой школы. Одет в тёмно-зелёный камзол, без орденов. В руке — раскрытая книга в потемневшем переплёте. Рядом на столе — серебряный поднос с двумя чашками и кофейником. Видно, ждал гостя.

— Иван Григорьевич Шумилов, — произнёс он, откладывая книгу, и голос у него оказался мягким, с московским выговором, растягивавшим гласные. — Из Москвы, стало быть?

— Так точно, ваше сиятельство, — ответил Виктор, кланяясь. — Прислан по распоряжению Разрядного приказа для разбора книжного собрания покойного князя Василия Васильевича.

— Долго же вас ждали! Я уж думал, московские архивариусы все повымерли

— Не повымерли, ваше сиятельство, но срочные дела задерживают. После смерти государевой сестры царевны Натальи Алексеевны библиотека её перешла в казну, и нас, архивариусов, рвут на части.

Это была чистейшая правда — реальная, историческая, хорошо известная Виктору по документам. Царевна Наталья Алексеевна, любимая сестра Петра, умерла в 1716 году, и её обширное книжное собрание действительно поступило в казну. Князь Дмитрий, знаток и любитель книг, он не мог не знать об этом.

И точно, Голицын одобрительно кивнул.

— Понимаю Царевна была великой любительницей чтения. Её библиотека — сокровище. Надеюсь, вы с нею обращались достойно?

— Старались, ваше сиятельство.

— Что ж, поглядим, как вы обращаетесь с нашим собранием. — Голицын обвёл рукой зал. — Здесь книги моего дяди, князя Василия Васильевича, и мои собственные. Увы, они смешались. Надобно отделить одно от другого, составить опись и выяснить, что из собрания дяди достойно передачи в Академию наук, а что останется здесь. Справитесь?

— Постараюсь.

— Не постарайтесь — сделайте! Матвей Иванович покажет вам каталоги. Если будут вопросы — я здесь. Обедать будем вместе. — Он чуть помедлил. — И вот что... Вы ведь, кажется, из новгородских дворян, я правильно помню?

Виктор напрягся. Откуда Голицын знает происхождение Шумилова? Неужели навёл справки так быстро? Или Волков что-то напутал в бумагах?

— Так и есть, ваше сиятельство.

— Я помню одного Шумилова, — задумчиво произнёс Голицын. — Служил при воеводе в Старой Руссе ещё в девяностых годах. Не ваш ли батюшка?

Виктор похолодел. Это была ловушка — или случайность? Настоящий Шумилов мог что-то знать о своём отце, но Виктор не знал ничего. Он понятия не имел, служил ли отец Шумилова в Старой Руссе или нет.

— Мой отец служил в Новгородской губернской канцелярии, — ответил он осторожно. — Был подканцеляристом. Воеводы Старорусского я не застал, мал был.

Голицын смотрел на него несколько мгновений — так долго, что Виктору показалось, будто сердце остановилось, — потом кивнул.

— Хорошо. Приступайте. Матвей Иванович, покажите господину Шумилову каталоги. И принесите ещё кофе.

Виктор перевёл дыхание.

***

Работа в библиотеке заняла следующие три часа. Матвей Иванович, оказавшийся толковым и немногословным помощником, принёс стопку старых каталогов — писанных на голландской бумаге, в кожаных переплётах с медными застёжками, — и оставил Виктора одного. Тот принялся за разбор, и вскоре его захватило привычное чувство исследовательского азарта.

Собрание действительно было великолепным. Труды по истории, юриспруденции, философии. Латинские авторы, французские энциклопедисты, немецкие правоведы. Пуфендорф и Гроций, Лейбниц и Локк, Бэкон и Монтень. Книги на греческом и древнееврейском. Рукописи — византийские хроники в переводах, русские летописи, богословские трактаты. Здесь была целая стена, посвящённая государственному праву. Кстати, именно на неё, как заметил Виктор, чаще всего падал взгляд хозяина библиотеки. Хозяин дома активно интересовался законами.

Он работал быстро, обладая навыком, который дают годы архивных изысканий: книга за книгой, шифр за шифром, пометка в описи. Но при этом он не забывал слушать и смотреть. В библиотеку то и дело заходили люди — не только Матвей Иванович, но и другие. Один раз заглянул молодой человек в мундире Семёновского полка — племянник князя, Василий Владимирович, — но, увидев чужого, тут же вышел и закрыл дверь. Ещё через час, когда Виктор разбирал нижний ярус у окна, дверь отворилась снова, и на пороге появился незнакомец, ради которого, как чуял Виктор, он сюда и был послан.

Человек лет пятидесяти, сухощавый, в тёмном немецком платье — без парика, с редкими волосами, зачёсанными набок, — с кожаным портфелем под мышкой и выражением лица, которое Виктор определил бы как «профессорское неодобрение». Именно таким он и представлял себе немецкого законника Беккера.

Незнакомец осмотрел зал, заметил Виктора, чуть нахмурился, но ничего не сказал и прошёл в дальний угол, где стоял стол с бумагами. Там он сел, раскрыл портфель, вынул несколько листов и принялся что-то писать. Виктор, оставаясь на своём месте, не сводил с него остарожного взгляда.

Прошло около четверти часа. В библиотеку вошёл сам князь Дмитрий Михайлович. Он прямиком направился сразу к немцу. Они заговорили естественно по-немецки — негромко, но Виктор, знавший язык достаточно, чтобы читать научные статьи, общий смысл всё же улавливал.

— проект почти готов, — говорил Беккер, раскладывая листы. — Я изложил основные положения так, как обсуждали в прошлый четверг. Власть монарха ограничивается в трёх пунктах: объявление войны и заключение мира, введение новых податей, назначение высших чинов. Всё это переходит к Совету.

— К Верховному Тайному Совету, — поправил его Голицын.

— Да, к Верховному Тайному Совету. Без его согласия ни одно из этих действий не будет иметь законной силы. Кроме того, монарх не вправе казнить дворянина без суда и лишать его имения без доказанной вины. Это пункт четвёртый.

Голицын взял лист, пробежал глазами.

— Хорошо. Но необходимо добавить пункт о престолонаследии. Монарх не может назначать наследника по своей воле. Это должно решаться с согласия Совета.

— Это пункт пятый, — кивнул Беккер. — Я учту.

Виктор замер, делая вид, что изучает переплёт старинного Евангелия. Верховный Тайный Совет. Ограничение власти монарха. «Кондиции», которые в реальной истории будут предложены Анне Иоанновне в 1730 году после смерти Петра II. Но здесь, сейчас, Голицын готовит этот проект ещё при живом, хотя и умирающем, Петре. Для кого? Для Екатерины? Для Петра Алексеевича? Или, может быть, для себя — как условие, на котором он готов поддержать того или иного претендента на престол?

— Когда проект будет готов полностью? — спросил Голицын.

— Через неделю.

— Хорошо. Тогда и обсудим. А теперь идёмте обедать, господин Беккер. И вы, господин Шумилов, прошу к столу.

Виктор вздрогнул. Голицын смотрел прямо на него — и в его глазах мелькало что-то, похожее на усмешку. Неужели заметил? Или просто приглашает из вежливости?

— Благодарю, ваше сиятельство, — произнёс он, откладывая Евангелие. — Вы очень любезны.

***

Обед подали в малой столовой — такой же скромной, как и всё в этом доме, но с хорошим вкусом. Дубовый стол, фаянсовая посуда, серебряные приборы. Подавали уху из судака, варёную телятину с солёными огурцами, пироги, яблочный взвар. За стол сели четверо: сам князь Дмитрий Михайлович, Матвей Иванович, господин Беккер ну и Шумилов он же Виктор. Последний, всё ещё теряясь кто он есть на самом деле, держался настороженно, но старался есть с аппетитом. Наверняка голодный архивариус вызовет больше подозрений, чем обедающий с удовольствием.

Голицын за столом был более разговорчивее, чем в библиотеке. Расспрашивал о Москве, о Разрядном приказе, о том, какие книги сейчас в ходу у московской знати. Потом неожиданно повернул тему:

— А вы, Иван Григорьевич, ведь, говорят, у светлейшего князя Меншикова бывали?

Виктор чуть не поперхнулся ухой.

— Бывал, — ответил он, вытирая губы салфеткой, чтобы скрыть секундную заминку. — По делам канцелярии. Сверял описи по новгородским вотчинам.

— Понимаю. — Голицын отпил взвара. — Светлейший — человек хозяйственный. Любит, чтобы всё было учтено.

В этом «любит, чтобы всё было учтено» Виктору послышалась нескрываемая ирония. Князь Дмитрий, кажется, отлично понимал, что Меншиков учитывает не только свои доходы, но и чужие слабости.

— Скажите, Иван Григорьевич, — продолжал Голицын, и тон его стал мягче, доверительнее, — а вам никогда не казалось, что Россия сейчас находится на перепутье? Что старые формы правления уже не годятся, а новые ещё не родились?

Это был опасный разговор. Архивариус из Разрядного приказа не должен обсуждать с тайным советником вопросы государственного устройства. Но и отмалчиваться нельзя. Голицын точно проверяет его — не формально, а по существу.

— Казалось, — ответил Виктор, тщательно подбирая слова. — Всякий, кто имеет дело с бумагами, видит, сколь многое зависит от воли одного человека. Когда человек этот мудр и силён — система работает. Когда слабеет — даёт сбои. Сейчас

Он осёкся.

— Договаривайте, — мягко поощрил Голицын.

— Сейчас меня тревожит будущее, ваше сиятельство, — произнёс Виктор, встречая его взгляд. — Государь болен. А престолонаследие неясно. Если начнётся смута, все наши бумаги, описи и реестры полетят в пропасть.

Голицын чуть наклонил голову, обдумывая услышанное. Беккер замер с вилкой в руке. Даже Матвей Иванович, до того молчавший, поднял глаза.

— Вы правы, — негромко сказал Голицын. — Именно поэтому я сейчас и работаю над тем, чтобы смуты не было. — Он помедлил. — Вы историк, архивариус. Вы знаете, сколько раз Россия страдала от произвола. Я хочу, чтобы в будущем произвол стал невозможен. Понимаете?

— Понимаю, — спокойно ответил Виктор.

И он действительно понимал. Голицын был не интриганом в обычном смысле этого слова. Он был идеалистом — тем более опасным, что его идеализм опирался на знание законов и истории. Он хотел ограничить самодержавие — не ради личной власти, как Меншиков, а ради того, что считал общим благом. И если его проект будет принят, Россия может пойти совершенно иным путём.

Но пойдёт ли? В реальной истории «кондиции» провалились. Анна Иоанновна их разорвала, а Голицын умер в опале. Здесь же всё может сложиться иначе — если Меншиков переиграет Голицына сейчас.

За столом возникла пауза. Голицын допил взвар и поднялся.

— Что ж, благодарю за беседу, Иван Григорьевич. Возвращайтесь к работе, если желаете. А нам с господином Беккером пора вернуться к нашим бумагам.

Аудиенция была окончена.

***

До вечера Виктор перебирал книги и размышлял. К шести часам он составил черновик описи, разложил книги по разделам и попрощался с Матвеем Ивановичем.

— Придёте завтра? — спросил тот.

— Если позволит князь.

— Князь велел вас ждать. Работы много.

«Значит, я им ещё нужен, — подумал Виктор. — Или они хотят держать меня под присмотром».

Уже в санях, по дороге на Васильевский, он сопоставлял услышанное. Голицын готовит конституционный проект — те самые «кондиции», которые должны ограничить власть монарха. Проект почти готов. Немец Беккер — явно опытный юрист, возможно, из Гёттингена, как упоминал Меншиков. Князь Дмитрий ведёт двойную игру. Внешне он лоялен Екатерине и Совету, а на деле готовит почву для переворота — не военного, а юридического.

Но как он собирается проводить «кондиции» через Верховный Тайный Совет? Кто его союзники? Долгорукие? Вряд ли: они с Голицыными никогда не ладили. Скорее, князь Дмитрий рассчитывает на поддержку старой московской аристократии и на то, что Меншиков, занятый борьбой за престол, упустит бумажную войну.

Что ж, этого Меншиков не упустит. Теперь, когда у Шумилова есть доказательства, светлейший получит всё, что нужно для удара.

Вечером, в особняке на Васильевском, он подробно доложил Меншикову об увиденном и услышанном. Князь слушал, стоя у окна. Сумерки сгущались над Невой, и лицо Светлейшего было неподвижным, как гипсовая маска.

— «Кондиции», — повторил он задумчиво. — Значит, Голицын хочет связать государя по рукам и ногам. А сам через Совет будет вертеть страной как захочет. Умно Очень умно. Но ничего не выйдет!

— Что прикажете делать Ваша Светлость?

Меншиков отвернулся от окна и глянул на Виктора тяжёлым взглядом.

— Пока ничего. Ходи к нему, втирайся в доверие. Узнай, кто ещё посвящён в этот проект. И жди моего приказа. — Он помолчал. — И вот что Завтра — двадцать седьмое. Государь умирает. Я это знаю. Когда это случится — начнётся главное. Будь готов в любой час к любой ситуации.

— Я готов!

— Молодец. Теперь иди. И запомни — Голицын тебя проверяет! Он наверняка не поверил ни одному твоему слову. У него нюх, как у старого лиса. Будь осторожен

Виктор поклонился и вышел.

В своей комнате он сел и сделал запись в дневник:

«26 января. Был у Голицыных. Работал в библиотеке. Слышал разговор с Беккером: готовят кондиции — ограничение самодержавия через Верховный Тайный Совет. Пять пунктов, включая престолонаследие. Голицын умён и опасен. Проверял меня и кажется, не поверил.. Меншиков приказал продолжать внедрение. Государь умирает. Счёт уже идёт на дни».

Он перечитал написанное и почему то подумал о Варваре

Виктор-Шумилов задул лампу и лёг в кровать. Он устал, но сон не шёл: перед глазами стояло лицо Голицына — умное, спокойное, с той особой печальной усмешкой, которая бывает у людей, знающих больше, чем говорят.

В голову пришла мысль: «Если я ошибусь, меня убьют. Не Меншиков — так Голицын. Не Голицын — так Долгорукие. Не Долгорукие — так случайность. Здесь, в этом времени, жизнь хрупка. Один неверный шаг, и она прервётся навсегда».

И всё же... всё же он чувствовал странное воодушевление. Он был внутри истории — не снаружи, не за архивным столом, а внутри. И пока он внутри, он может на неё влиять.