Читать книгу Наследники Петра. Том 1. Чужое тело - Денис Ган - Страница 6

28 января 1725 года. Санкт-Петербург. День смерти императора.

Пробуждение было мгновенным. Оно не стало той вязкой, мутной полудрёмой, из которой выныриваешь медленно, словно из глубины, а резкий, почти насильственный толчок в сознание. Виктор открыл глаза и увидел прежний низкий потолок своей комнаты в западном крыле особняка Меншикова. За окном было ещё темно — та глухая, предрассветная тьма, что сгущается особенно плотно перед самым рассветом. Свеча, которую он забыл задуть, давно оплыла, оставив на медном блюдце лужицу застывшего воска.

В дверь стучали. Негромко, но настойчиво — три удара, пауза, ещё два. Так стучат люди, которым не нужно представляться.

— Встаю, — хрипло отозвался.

Он одевался в полной темноте, на ощупь застёгивая пуговицы и поправляя шейный платок. Пальцы двигались машинально, но мысли неслись галопом. Сегодня. Всё случится именно сегодня. Сомнений нет Пётр умирает. Виктор помнил дату из учебников — 28 января 1725 года, — но помнить дату и проживать её изнутри оказалось разными вещами. Тогда, в прошлой жизни, это была строка в хронологической таблице. Теперь это был день, в который ему предстояло либо выжить, либо исчезнуть — причём исчезнуть так основательно, что от него не останется даже записи в архивной ведомости.

За дверью ждал Волков. Секретарь светлейшего выглядел так, словно не спал вовсе: лицо бледное, глаза красноватые, парик сбит набок — но голос оставался твёрдым и даже будничным.

— Князь ждёт. Время не ждёт.

— Что с государем?

— Пока жив. Но, говорят, часы сочтены. Архиепископ при нём. Соборование было ещё ночью, теперь читают отходную.

Они спустились в кабинет. Особняк Меншикова, обычно полный слуг и офицеров, сейчас казался вымершим — только в людской мерцал огонёк, да у входа переминались с ноги на ногу два гвардейца в полной форме. Тишина стояла такая, что каждый шаг отдавался под сводами гулким эхом.

Меншиков был уже на ногах. Он стоял у стола, над которым разложил большую карту Петербурга — не ту, что висела на стене, а подробную, военную, с пометками карандашом. Рядом лежали списки полков, записки, несколько запечатанных пакетов. Сам светлейший был одет не в домашний камзол, а в полный генеральский мундир с орденской лентой через плечо. Шпага висела на боку — та самая, боевая, с потёртой рукоятью.

— Подойди, — бросил он Виктору, не оборачиваясь. — Смотри.

Виктор приблизился. Карта испещрена пометками. Кружками обведены Преображенская и Семёновская слободы, Зимний дворец, дом Голицыных, дворец Долгоруких у Адмиралтейства, казармы, караульные посты.

— Здесь, — Меншиков ткнул пальцем в кружок у Зимнего, — дворец. Сейчас там государыня, Бутурлин с преображенцами. Здесь, — палец переместился к Адмиралтейской стороне, — Долгорукие. У них свои люди в полку, но пока они не выступят. Здесь, — новый тычок в дом Голицыных, — наш учёный друг. Он не выступит с оружием, но бумагой может ударить так, что никакая шпага не спасёт.

— Что я должен делать?

— Едешь в Преображенскую слободу. Найдёшь сержанта Щепотьева. — Меншиков наконец поднял глаза и впёрся взглядом в Шумилова. — Того самого, что говорил тебе о «порядке» Ты говорил, он, возможно, колеблется. Вот и проверим. Передашь ему вот это.

Он протянул Виктору запечатанный пакет.

— Здесь приказ. В нём я назначаю его старшим над караулом у Зимнего дворца на сегодняшний день. Если он согласится — значит, он наш. Если откажется — ты поймёшь, что он не с ними. Тогда немедленно возвращайся и доложи.

— А если он согласится, но обманет?

— Тогда ты увидишь это по его глазам. — Меншиков усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — У тебя зоркие глаза, Шумилов. Ты уже доказал это. Полагаюсь на них. И ещё После слободы немедленно ко мне, во дворец. Понадобишься там.

— Слушаюсь!

— И вот что. — Меншиков вынул из ящика стола небольшой пистолет — короткоствольный, с потемневшей от времени рукоятью и серебряной насечкой на замке. — Возьми. В слободе сегодня может быть жарко.

Виктор принял оружие. Пистолет оказался тяжелее, чем он ожидал. Холод металла обжёг ладонь. Он проверил полку — заряжен. Сунул его за пояс, прикрыв полой камзола.

— Иди, — сказал Меншиков. — И помни: сегодня всё решится.

***

Петербург на рассвете 28 января был тих и мрачен. Низкое небо нависало над крышами тяжёлой серой пеленой, а морозный туман полз по набережным, окутывая дома и заборы. В воздухе стояла та особенная, звенящая тишина, какая бывает перед большими событиями. Даже собаки не лаяли. Весь город, казалось, замер, ожидая чего-то страшного и неизбежного.

Сани неслись по пустым улицам, разрезая полозьями свежий снег. Возница, угрюмый мужик в рваном тулупе, нахлёстывал лошадь, но не оборачивался — то ли боялся седока, то ли просто привык не задавать лишних вопросов. Виктор сидел, запахнув плащ, и мысленно повторял то, что ему предстояло сделать.

Щепотьев. Сержант первой роты. Человек со шрамом через всё лицо. Тот, кто говорил о «порядке» и «России» и обещал, что не все в полку против Меншикова. Но Голицын и человек в капюшоне упоминали его как своего. Кому верить?

Слобода встретила привычными запахами — дыма, навоза, сырой кожи. Но сегодня здесь было необычно тихо. Улицы, раньше полные солдат, спешивших по делам или просто слонявшихся без дела, оказались пусты. Только у полковых бань сидели несколько старых инвалидов — безногих и безруких ветеранов, которых оставили при части из милости. Они грелись у жаровни и не обратили на проезжего никакого внимания.

Виктор нашёл Щепотьева у караульного помещения. Того самого приземистого каменного здания, куда его приводили несколько дней назад. Сержант стоял у дверей и смотрел куда-то вдаль, за пелену тумана. При виде Виктора он не удивился — словно ждал.

— Шумилов — протянул он вместо приветствия. — С чем пожаловал?

— Пакет от светлейшего князя Меншикова, — ответил Виктор, протягивая бумагу.

Щепотьев взял пакет, сломал печать, развернул лист. Читал он медленно, шевеля губами — видно было, что грамота даётся ему с трудом, но он старается. Потом поднял глаза, и Виктор увидел в них странное выражение: не радость, не испуг, а скорее глубокую, почти мрачную задумчивость.

— Старшим над караулом у Зимнего, — проговорил он глухо. — Ответственное назначение. Особенно сегодня

— Князь доверяет тебе, — сказал Виктор.

— Доверяет? — Щепотьев усмехнулся, и шрам на его щеке побелел. — Или снова проверяет?

— И то и другое. Но разве это меняет дело? Ты сам говорил, что хочешь, чтобы Россия не погрузилась в хаос. Вот шанс это доказать.

Сержант помолчал, глядя Виктору прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлым, испытующим — такой взгляд бывает у людей, которые привыкли сами принимать решения и сами за них отвечать.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Я приму назначение. Но помни, Шумилов, я служу не Меншикову. Я служу России. И если светлейший сделает что-то, что ей повредит, — я пойду против него так же, как сейчас иду против тех, кто хочет смуты.

— Я запомню, — ответил Виктор.

— Тогда иди. К десяти утра я буду у Зимнего с караулом. И да — Щепотьев вдруг понизил голос и шагнул ближе. — Передай князю: в полку сегодня ночью были люди от Долгоруких. Раздавали деньги. Многие взяли. Но не все. Есть и такие, кто не взял. Я не взял.

Виктор молча кивнул и, повернувшись, зашагал к саням. За спиной у него сержант так и остался стоять — коренастый, неподвижный, словно каменное изваяние посреди чужого, враждебного города.

***

Зимний дворец, когда Виктор добрался до него около восьми утра, был окружён гвардией. Преображенцы в зелёных мундирах выстроились вдоль набережной двумя шеренгами; их лица были суровы и сосредоточены. У ворот поставили пушки — две полевые, лёгкие, но достаточно грозные, чтобы остудить любой пыл. Офицеры переговаривались вполголоса, курили трубки, поглядывали на окна второго этажа, за которыми угадывалось какое-то движение.

Виктора пропустили беспрепятственно, видимо его имя уже значилось в списках. Внутри дворца было немногим теплее, чем снаружи, но суше: голландские печи работали исправно. В коридорах толпились придворные. Кто-то из них был в парадном, а кто-то в наспех накинутом камзоле. Лица у всех напряжённые, голоса приглушены. Смерть ещё не наступила, но её приближение ощущалось физически — в том, как тихо говорили люди, как быстро отводили глаза, как крестились перед образами.

В приёмной перед покоями императора Виктор увидел Меншикова. Князь стоял у окна и разговаривал с Бутурлиным. Оба говорили негромко, но по их позам, по напряжённым плечам и сжатым кулакам было видно, что разговор идёт о самом важном.

— Шумилов, — позвал Меншиков, заметив его. — Иди сюда. Докладывай.

Виктор вкратце передал разговор со Щепотьевым, упомянул о деньгах, розданных людьми Долгоруких в полку, и о том, что сержант согласился принять назначение, но оговорил свою верность России, а не лично князю.

Меншиков выслушал молча, потом переглянулся с Бутурлиным.

— Щепотьев — твёрдый служака, — заметил генерал. — Я его знаю. Если он сказал, что не взял денег, — значит, не взял. И если он будет у Зимнего с караулом, я за дворец спокоен.

— Но люди Долгоруких уже здесь, — возразил Меншиков. — Если они успели подкупить часть полка, то при штурме у нас могут быть проблемы

— Штурма не будет, — негромко произнёс новый голос.

К ним подходил Остерман. Вице-канцлер был в тёмно-коричневом камзоле без орденов, но с неизменным париком, букли которого сегодня казались особенно длинными. Он двигался мягко, почти неслышно, и лицо его хранило то же непроницаемое выражение, что и всегда.

— Долгорукие не пойдут на штурм, — продолжил он, останавливаясь рядом. — Они не солдаты. Они политики. Они попытаются взять власть не пушками, а голосами. Сегодня утром князь Алексей Григорьевич Долгорукий попросил срочной аудиенции у императрицы. Я полагаю, он будет настаивать на созыве Совета немедленно после — он запнулся, подбирая слово, — после того, что должно случиться.

— И они попробуют провозгласить Петра Алексеевича, — закончил Бутурлин.

— Хуже, — сказал Меншиков. — Они попробуют провозгласить Голицынские «кондиции» и ограничить власть монарха прежде, чем мы успеем что-то предпринять.

Виктор стоял рядом и слушал. Всё сходилось: «кондиции» Голицына, заговор в полку, сбор Совета, позиция Долгоруких — всё это был единый план, рассчитанный на то, чтобы лишить Меншикова власти не силой, а законом. И если этот план удастся, то не будет ни ссылки светлейшего, ни его падения — будет просто новая форма правления, в которой не останется места ни для него, ни для Екатерины.

— Что мы можем противопоставить? — спросил Бутурлин.

— Гвардию, — ответил Меншиков. — И быстроту. Мы должны предвосхитить их ход. Как только государь скончается, мы немедленно соберём Совет — но сами, а не по их приглашению. И первым вопросом поставим не престолонаследие, а присягу. Присягу Екатерине Алексеевне.

— А если они не согласятся?

— Тогда я объявлю их мятежниками! У меня есть спсики

— И у них есть списки, — заметил Остерман. — Они обвинят вас в хищениях. У них есть документы

— Документы поддельные, их можно оспорить Гвардию — нет. — Меншиков с гордым видом властно положил руку на эфес шпаги. — Сегодня решает сила. Завтра будет решать закон. Но сначала — сила.

Он повернулся к Виктору.

— Остаёшься при мне. Понадобишься для связи с внешними людьми. И вот что Когда поедешь к Голицыным — если поедешь — будь готов ко всему.

— Я готов!

В этот момент дверь в опочивальню государя приоткрылась, и оттуда вышел лейб-медик Блюментрост. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было серым, как петербургское небо за окном. Он оглядел собравшихся, остановил взгляд на Меншикове и покачал головой — коротко, почти незаметно.

— Сколько? — спросил Меншиков.

— Часы. Может быть, минуты. Сознания уже нет. Государыня при нём. Архиепископ читает молитвы.

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивает свеча в канделябре и как за окном, далеко-далеко, перекликаются гвардейцы.

— Что ж, — тихо произнёс Меншиков. — Подождём

***

Дальнейшие часы Виктор запомнил на всю жизнь — хотя впоследствии, перебирая в памяти детали, он не мог бы сказать, сколько именно прошло времени и в каком порядке следовали события. Время в то утро словно сломалось. Казалось, оно то неслось галопом, то замирало, как маятник остановившихся часов.

Он сидел в приёмной на деревянной скамье и ждал. Рядом сидели другие — офицеры, секретари, придворные, — и все молчали. Время от времени кто-то вставал, выходил во двор покурить или просто проветриться, но быстро возвращался. Все ждали одного и того же — и боялись этого ждать.

Около полудня в приёмную вошёл человек в чёрном. Виктор поднял голову и узнал того самого — в капюшоне, но теперь капюшон был откинут, и лицо его было открыто. Это был пожилой мужчина с бледным, аскетичным лицом, высоким лбом и холодными светлыми глазами. Одет он был в скромное, почти монашеское платье, но под плащом угадывалась шпага.

— Кто это? — шёпотом спросил Виктор у Волкова, оказавшегося рядом.

— Это Франц Яковлевич Лефорт-младший, — так же шёпотом ответил Волков. — Племянник покойного адмирала. Служит при Голицыне. Опасный человек.

Виктор запомнил имя. Франц Лефорт-младший. Человек в капюшоне обрёл личность, и теперь его следовало опасаться вдвойне.

Лефорт прошёл через приёмную, даже не взглянув на Виктора, и скрылся в одной из боковых дверей, ведущих в покои императрицы. Через несколько минут оттуда же вышел Меншиков — и лицо его было мрачнее тучи.

— Они уже здесь, — бросил он Виктору, проходя мимо. — И они требуют Совета. Немедленно после кончины. Я дал согласие. Игра началась.

— Что мне делать?

— Езжай к Голицыным. Узнай, там ли князь Дмитрий и что он намерен делать. Если его нет дома — значит, он уже во дворце. Тогда возвращайся немедленно. Если дома — узнай, не собирается ли выезжать. И главное Выясни где сейчас их главный козырь — эти проклятые «кондиции». Если сможешь найти их

— То что?

— То ничего, — жёстко сказал Меншиков. — Ты не будешь их красть. Но ты узнаешь, где они. Это уже много.

***

Дом Голицыных встретил Виктора тишиной. Привратник сказал, что князь Дмитрий Михайлович дома, но никого не принимает. Однако, узнав, что явился архивариус, смягчился. Матвей Иванович велел пропускать «московского книжника» в любое время.

Виктор поднялся в библиотеку. Здесь всё было по-прежнему: шкафы, книги, запах старой кожи. Матвей Иванович сидел за столом и что-то переписывал из толстого фолианта. Увидев гостя, он поднялся.

— Иван Григорьевич! Сегодня-то я вас не ждал. В такой день

— Князь дома?

— Дома. Но очень занят. У него сейчас господин Лефорт.

Виктор насторожился. Значит, Лефорт уже здесь? Странно: он только что был во дворце. Должно быть, вышел через другой ход и нагнал время на перекладных.

— Я подожду, — сказал он. — У меня срочное дело по каталогу. Нельзя откладывать.

— Как угодно. Я пришлю вам чаю.

Оставшись один, Виктор не стал разбирать книги. Вместо этого он бесшумно подошёл к двери в дальнем конце библиотеки — той самой, за которой несколько дней назад подслушал разговор Голицына с Лефортом. Сегодня она была приоткрыта. Виктор скользнул в щель и оказался в узком коридоре, который вёл к жилым покоям князя.

Сердце колотилось. Если его застанут здесь, объяснений не будет: архивариусу нечего делать в личных покоях хозяина. Но он должен был узнать

Коридор упирался в массивную дубовую дверь. Она закрыта, но из-под неё пробивался свет. Виктор приложил ухо к замочной скважине.

Говорили двое — Голицын и Лефорт. Голос Голицына звучал устало, но твёрдо. Голос Лефорта — холодно и чётко, словно он диктовал приказ.

— как только станет известно о смерти, немедленно собираем всех, кого сумели привлечь, — произносил Голицын. — Я представлю Совету «кондиции». Если Совет поддержит — Меншиков окажется связан. Он не сможет действовать без нашего одобрения.

— А если он не подчинится? — спросил Лефорт. — Вы же знаете его! Он скорее ударит шпагой, чем подпишет бумагу, которая лишает его власти

— Тогда мы применим иной план. Вы помните.

— Помню. Люди готовы. В полку есть те, кто выступит. Но я ещё раз повторю: убийство — крайняя мера. Я не убийца.

— Мы все не убийцы, — сухо ответил Голицын. — Мы люди закона. Но иногда закон требует жертв.

Повисла пауза. Потом Голицын продолжил:

— Где «кондиции»?

— У меня, — ответил Лефорт. — Здесь, в портфеле. Я не доверяю их никому.

— Когда настанет час, я скажу, куда их доставить. А пока — молчите и ждите.

Виктор отступил от двери. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно через весь коридор. «Кондиции» у Лефорта. В портфеле. Если бы можно было их уничтожить или хотя бы скопировать Но Меншиков запретил их трогать. Возможно, он прав. кража документов могла бы всполошить врагов раньше времени. Но знать, где они, — это действительно важно.

Он вернулся в библиотеку так же бесшумно, как и вышел. Матвей Иванович уже нёс чай. Виктор поблагодарил его, сделал несколько пометок в каталоге — для вида, — а затем, сославшись на плохое самочувствие, откланялся.

Через час он был у Зимнего.

***

Шестой час вечера. Сумерки сгущались над Петербургом, но во дворце никто не зажигал свечей — словно все боялись потревожить умирающего излишним светом. Только в приёмной горела одна-единственная масляная лампа, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Виктор, вернувшись, нашёл Меншикова всё на том же месте, у окна. Князь выглядел измотанным до предела, но глаза его по-прежнему горели той холодной, неукротимой энергией, которая составляла главную силу этого человека. Рядом с ним стояли Бутурлин, Остерман, Апраксин и ещё несколько офицеров.

— Докладывай, — велел Меншиков.

Виктор доложил: Голицын дома, Лефорт при нём, «кондиции» в портфеле у Лефорта, готовы к представлению Совету. План: как только станет известно о смерти государя, немедленно созвать Совет и навязать «кондиции». Если Меншиков не подчинится — запасной план, вероятно, силовой.

Меншиков выслушал молча. Его пальцы выбивали дробь по эфесу.

— Значит, «кондиции» у Лефорта, — проговорил он. — Это интересно. У меня к Лефорту старые счёты. Ещё со времён его дяди.

— Можно ли перехватить документы? — спросил Бутурлин.

— Нет. Пока нет. Это вызовет тревогу, а тревога сейчас нам не нужна. Но когда Совет начнётся — Меншиков не договорил.

В этот момент из опочивальни выбежал слуга. Лицо его было белее простыни.

— Государыня зовёт, — выдохнул он. — Скорее.

Меншиков, Бутурлин и несколько офицеров бросились в опочивальню. Шумилов, не имея права войти, остался у дверей вместе с Волковым. Прошло несколько минут. Потом ещё несколько. Изнутри доносились приглушённые голоса, потом женский плач — высокий, прерывистый, полный такой муки, что у Виктора сжалось сердце.

Дверь отворилась. Вышел Меншиков — бледный, с остановившимся взглядом. Он остановился в центре приёмной, обвёл всех собравшихся долгим, тяжёлым взглядом и произнёс глухо, но так, что слышали все:

— Государь Пётр Алексеевич преставился.

Тишина упала на зал, как топор на плаху. Несколько человек перекрестились. Офицеры вытянулись. Где-то в углу заплакала женщина.

Меншиков постоял ещё мгновение и добавил:

— Объявляю о созыве Совета. Немедленно.

И началась та ночь, которая в другой истории определила судьбу империи.

***

Совет собрался в малом тронном зале Зимнего дворца через час после кончины государя. Собрались все, кто имел вес и влияние: Меншиков, Бутурлин, Апраксин, Остерман, Толстой — с одной стороны. Долгорукие (князь Алексей Григорьевич и его сын), Голицын, Лефорт — с другой. Присутствовали также несколько сенаторов, генералов и высших чинов.

Виктор стоял в тени, у колонны. Он не имел права голоса, но имел право смотреть и слушать — и запоминал каждое слово, каждый жест, каждый взгляд.

Императрица Екатерина сидела на возвышении, в кресле с высокой спинкой, но без венца. Лицо её было заплаканным, но спокойным — спокойствием женщины, которая уже всё для себя решила. Рядом с нею стояли две фрейлины. Среди них Виктор заметил Варвару Арсеньеву. Она стояла прямо, неподвижно, и только глаза её, скользнув по лицу Виктора, вспыхнули на мгновение — и погасли.

— Господа члены Совета, — начал Меншиков, выходя в центр зала. — Государь Пётр Алексеевич отошёл к Господу, не оставив завещания. Империя осталась без монарха. Мы должны немедленно решить вопрос о престолонаследии. Промедление грозит хаосом.

— Именно поэтому, — вставил князь Алексей Долгорукий, выходя вперёд, — мы должны обратиться к закону. А закон гласит, что прямым наследником государя является его внук, Пётр Алексеевич.

— Закон, — возразил Меншиков, — был установлен самим государем, который отрешил от наследства своего сына Алексея Петровича за измену. А с ним — и его потомство. Государь оставил за собой право назначать наследника по своей воле. И его волей долгие годы была Екатерина Алексеевна, коронованная им в прошлом году как императрица.

— Коронация не означает престолонаследия, — вступил в спор Голицын. Его голос звучал спокойно, почти академично. — Государь не издал указа о том, что коронация делает Екатерину Алексеевну наследницей. Закон о престолонаследии, изданный пять лет назад, не содержит такого положения.

— А закон не запрещает императору короновать свою супругу и тем самым указать на неё как на преемницу, — парировал Остерман.

Виктор слушал, затаив дыхание. Спор, который он знал по историческим книгам, оживал перед его глазами. Каждая реплика была именно той, что зафиксировали документы, — и в то же время она звучала по-новому, потому что сейчас от неё зависела реальная судьба живых людей.

— Мы можем спорить бесконечно, — вмешался Бутурлин. — Но есть факт: гвардия и армия присягают Екатерине Алексеевне. Я, как командир Преображенского полка, подтверждаю это.

— А я, как представитель старейших родов, — резко ответил Иван Долгорукий, — заявляю, что признавать Екатерину безоговорочно мы не можем. Она — иностранка. Она — низкого происхождения. Она не имеет права на престол, кроме как по воле покойного, а воля эта не высказана.

— Осторожнее, князь Иван, — тихо, но с угрозой произнёс Меншиков. — Вы говорите о вдовствующей императрице.

— Я говорю о законе. И вот что я предлагаю. — Иван Долгорукий вынул из-за пазухи сложенный лист и развернул его. — Здесь — проект решения Совета. Пётр Алексеевич провозглашается императором. Екатерина Алексеевна остаётся при нём регентшей до его совершеннолетия. Власть монарха ограничивается, как указано в отдельных пунктах. Проект составлен и одобрен.

Меншиков взял лист, пробежал по нему глазами — и его лицо окаменело. Виктор понял: это и есть «кондиции». Те самые, что прятал Лефорт в своём портфеле. Теперь они были предъявлены.

— Здесь пять пунктов, — произнёс Меншиков, поднимая глаза от бумаги. — Все они так или иначе лишают монарха реальной власти. Вы предлагаете сделать из императора куклу? А Совет — коллективным регентом?

— Мы предлагаем то, что спасёт Россию от произвола, — твёрдо возразил Голицын. — Государство не может зависеть от прихотей одного человека. Это доказала вся история последних лет. Только закон, стоящий выше монарха, может обеспечить порядок.

— Это измена! — произнёс Бутурлин.

— Это конституция! — возразил Голицын. — И если вы отвергнете её — вы отвергнете будущее!

В зале повисла напряжённая пауза. Виктор видел, как Меншиков колебался. Он мог сейчас просто арестовать Голицына и Долгоруких — гвардия была под рукой. Но это означало бы открытый раскол и, возможно, гражданскую войну. Подписать «кондиции» — означало бы превратиться в ничто. Отвергнуть без ареста — значило бы оставить врагов на свободе.

И тут вперёд вышла Варвара Арсеньева. Она покинула своё место рядом с императрицей и тихо, но отчётливо произнесла:

— Позвольте слово.

Все обернулись к ней.

— Вы спорите о законе, — сказала она спокойным, хорошо поставленным голосом. — А закон гласит, что в отсутствие прямого наследника престол переходит к тому, кого изберёт Совет. Так не будем же тратить время на споры. Предлагаю голосовать.

— Голосовать? — переспросил Долгорукий. — Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — воскликнул Меншиков, в глазах которого блеснула искра понимания. — Кто за то, чтобы предложить престол Екатерине Алексеевне? Прошу поднять руки!

Первым поднял руку он сам. За ним — Бутурлин. Затем — Остерман, Апраксин, Толстой. Руки поднимались одна за другой, и Виктор считал их, затаив дыхание. Когда их стало больше двенадцати, Долгорукий криво усмехнулся и тоже поднял руку — но не за Екатерину, а за то, чтобы голосование засчитали.

— Большинство — за Екатерину, — объявил Меншиков, и его голос зазвенел сталью. — Решение принято. Присяга будет принесена немедленно. А «кондиции», — он бросил лист на стол, — Совет рассмотрит позже. В спокойной обстановке.

Голицын сжал зубы. Лефорт сделал шаг вперёд, но передумал. Долгорукие переглянулись.

Никто не произнёс ни слова против.

Екатерина стала императрицей.

***

Ночь спустилась на Петербург, но город не спал. В казармах читали приказ о присяге. В домах знати при свечах обсуждали итоги дня. В церкви Петропавловской крепости готовили тело покойного государя к прощанию.

Виктор стоял у окна в одном из