Читать книгу Наследники Петра. Том 1. Чужое тело - Денис Ган - Страница 5

27 января 1725 года. Санкт-Петербург. За день до смерти императора.

Двадцать седьмое января началось не так, как предыдущие дни. Не было солнечных лучей, что пробиваются сквозь окна, не было мерного скрипа половиц под шагами слуг. Вместо этого утро пришло серым, тяжёлым, словно на город опустилась плотная, непроницаемая завеса облаков. Тишина в особняке Меншикова стояла такая глубокая, точно весь дом затаил дыхание.

Иван Шумилов проснулся от этой тишины. Он лежал в постели, глядя в потолок, и чувствовал нечто странное — не тревогу даже, а больше похоже на пустоту под ложечкой, то самое ощущение, которое бывает, когда долго ждёшь неизбежного и оно наконец подступает вплотную. Он сел, спустил ноги на холодный пол, плеснул в лицо ледяной воды из кувшина и выглянул в окно. За окном ничего не изменилось. Всё те же заснеженные крыши, тот же шпиль собора, тот же дым из труб. Но что-то неуловимо переменилось в самой атмосфере. Воздух стал плотнее, звуки — глуше, и даже воробьи, обычно копошившиеся в кормушке у кухни, куда-то исчезли.

Он одевался медленно, тщательно, словно готовился не к очередному дню, а к решающему сражению. Тёмно-синий камзол, который он надевал на малый приём, был аккуратно сложен на стуле. Шумилов встряхнул его, проверил, не осталось ли пятен, повязал свежий шейный платок. Застёгивая пуговицы, он мысленно повторял всё, что знал о сегодняшнем дне. По историческим источникам, 27 января Пётр ещё был жив, хотя и находился в крайне тяжёлом состоянии. Он исповедался в третий раз за время болезни несколько раз терял сознание. Во дворце собирались ближайшие сподвижники. Меншиков почти не покидал покоев императрицы. Именно в этот день, по некоторым историческим свидетельствам, Екатерина окончательно решилась бороться за престол — или, вернее, её убедили в неизбежности этой борьбы.

В реальной истории всё это уже случилось три столетия назад. Но здесь оно только начиналось.

Он спустился в людскую, где обычно завтракали приближённые слуги и мелкие чиновники. Здесь было необычно многолюдно для столь раннего часа. Повар хлопотал у печи. Движения его были нервными, суетливыми. Дворецкий, пожилой немец по фамилии Шталь, расхаживал взад-вперёд, отдавая приказания. Несколько офицеров в зелёных мундирах, которых Виктор прежде не видел, сидели за дальним столом и негромко переговаривались. При появлении незнакомца они замолчали и оглядели его с тем особым цепким вниманием, какое военные проявляют к тем, кто не носит их мундира.

— Доброе утро, — произнёс Виктор, занимая свободное место. Ему подвинули краюху ржаного хлеба и кружку горячего взвара. Шумилов моментально принялся за еду, стараясь не выдать внутреннего напряжения.

— Князь уехал затемно, — негромко сообщил Шталь, наклоняясь к его уху. — Велел передать, что вернётся к полудню. Вас просили дожидаться.

— Хорошо. Что слышно из дворца?

Шталь пожал плечами, но в этом движении было больше знания, чем он хотел показать.

— Говорят, государю хуже. С ночи кровь пошла горлом. Лекарь Блюментрост не отходит от постели. Государыня никого не принимает.

Он помедлил и добавил совсем тихо:

— Говорят, государь исповедался перед архиепископом. Это плохой знак.

За дальним столом офицеры снова заговорили, и Виктор напряг слух, стараясь уловить обрывки фраз. Они обсуждали не столько здоровье государя, сколько возможные последствия его смерти. Полк, кажется, готовился к выступлению Один из офицеров упоминал, что гвардия получила приказ быть в полной боевой готовности, другой сетовал на нехватку патронов, третий — на то, что преображенцев могут послать к Зимнему дворцу в любой час.

«Значит, уже началось, — подумал Виктор. — Сейчас невидимые нити натягиваются между дворцами и казармами, и скоро они зазвенят».

Доев хлеб и допив взвар, он поднялся в свою комнату и провёл следующие несколько часов за чтением бумаг. Точнее — делал вид, что читает. На самом деле он обдумывал ситуацию.

За прошедшие дни он многое узнал. Долгорукие подкупают солдат и готовят аресты. Голицыны разрабатывают конституционный проект и тоже связаны с недовольными в гвардии. Человек в капюшоне координирует действия заговорщиков. Щепотьев — сержант, говоривший о «порядке» и «России» — возможно, двойной агент. Козлов — вероятный враг. И на всём этом фоне — смертельно больной император, не оставивший наследника.

История, которую Виктор изучал по книгам, была готова повториться. Но теперь он был не зрителем. Теперь он мог вмешаться.

Вопрос был в том, как именно нужно вмешатсья...

Он достал из потайного отделения шкафа дневник и записал несколько строк, которые пришли ему в голову:

«27 января. Утро. Государю хуже. Слухи о кровотечении. Меншиков при дворе. Я в доме, жду приказаний. Что я знаю: завтра Пётр умрёт. Послезавтра начнётся схватка. Меншиков победит в этой схватке, но через два года падёт. Как этого избежать? Как переиграть не только врагов, но и саму историю?»

Он перечитал написанное и подчеркнул последнюю фразу. Переиграть историю — вот в чём была его задача. Но для этого нужно не просто знать будущее. Нужно быть умнее, чем он был до сих пор.

***

К полудню в особняке наконец послышалось движение. За окнами, выходившими во двор, застучали копыта, заскрипели сани. Слуги забегали, поправляя ливреи. Иван Григорьевич выглянул в окно и увидел, как из саней грузно выбирается Меншиков — в тяжёлой бобровой шубе, с лицом, серым от усталости. Князь не оглянулся по сторонам, даже не бросил привычного резкого слова слугам, он просто прошёл в дом тяжёлой, размашистой походкой, и уже по одной этой походке было видно: он не спал если не всю ночь, то большую её часть.

Через несколько минут Волков постучал в дверь Виктора.

— Князь зовёт. Немедленно.

В кабинете Меншикова было полутемно. Шторы зачем-то задёрнуты, а в углу горели только две свечи. Сам светлейший стоял у окна, спиной к вошедшему, и, кажется, даже не обернулся, когда дверь отворилась.

— Дверь, — бросил он глухо.

Виктор притворил за собой створку и остался у порога, ожидая.

— Был у государя. — Меншиков повернулся, и Виктор увидел его лицо. Оно осунулось за одну ночь: под глазами залегли тени, щёки впали, а кожа приобрела тот сероватый оттенок, какой бывает у людей, не спавших несколько суток. Но глаза остались прежними — цепкими, живыми, волчьими. — Соборовали сегодня ночью. Архиепископ сам причащал. Кровь горлом шла — едва остановили. Государь в сознании, но слаб. Блюментрост говорит — отёк лёгких, может, до завтра не дотянет.

Он замалчал и прошёлся по комнате. Скрип половиц под каблуками был единственным звуком в тишине.

— Спрашивал я у государя о наследнике, — продолжил он глухо. — Молчит. То ли не в силах слова сказать, то ли не решил, то ли то ли решил, да не нам, червям, объявлять. На столе у него бумага лежала, чистая. Перо в чернильнице. А надписи нет. Так и лежит

Он остановился и упёрся взглядом в Виктора.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответил Виктор. — Если государь не назначит наследника, начнётся борьба между теми, кто претендует на престол. И победит тот, у кого больше силы.

— Именно. — Меншиков подошёл ближе, и Виктор физически ощутил исходившую от него тяжёлую, сдерживаемую энергию. — У Долгоруких уже готовы списки тех, кого арестовать в первую ночь после смерти. У Голицыных — их проклятые «кондиции», проект, который они хотят навязать Совету. У Толстого и Апраксина — свои расчёты. Первый за Екатерину, но ждёт у моря погоды, а второй колеблется и может уйти к той стороне, которая покажется ему сильнее. А у меня — только гвардия. Да ещё — ты.

Виктор молчал, ожидая продолжения.

— Ты зачем вчера был у Голицыных? — спросил Меншиков.

— Как вы приказали. Работал с библиотекой. Узнал, что князь Дмитрий готовит «кондиции» — проект ограничения самодержавия. Пять пунктов: объявление войны и мира, налоги, назначение высших чинов, престолонаследие и четвёртый пункт о дворянстве — всё это должно перейти в ведение Верховного Тайного Совета. Проект должен быть представлен завтра. Я же докладывал

Меншиков выслушал, не перебивая. Его пальцы снова выбивали дробь по эфесу шпаги.

— Это я знаю. Подзабыл за всей этой суетой Напомни, что ещё?

— Я там услышал разговор князя Дмитрия с человеком в чёрном плаще — тем, кто допрашивал меня в Преображенской слободе. Они обсуждали завтрашний день. Голицын сказал, что завтра, как только станет известно о смерти государя, он представит проект Совету. Что он заручился голосами. И что Меншиков будет занят смутой в полку.

— Смутой? — Меншиков усмехнулся. — Это они так называют своих подкупленных крикунов? Хорошо. Пусть думают, что я буду занят. Смотрю и день смерти уже определили А я буду занят совсем другим

— Ещё, — продолжил Виктор, — ваш сержант Щепотьев. Он, оказывается, тоже причастен к заговору. Человек в капюшоне упомянул его имя и сказал, что он на Адмиралтейской стороне.

Меншиков нахмурился.

— Щепотьев? Значит, он всё-таки с ними. Жаль. Я думал его дальше использовать — Меньшиков резко замолчал затем потёр свой подбородок. — Ладно, это меняет дело. Я велю Бутурлину проверить Щепотьева. А ты сегодня снова пойдёшь к Голицыным. У тебя есть предлог — ты у них архивариусом числишься. Иди, работай, смотри, слушай. Узнай, где завтра будет князь Дмитрий и его люди. Мне нужно знать их главные точки. Завтра может всё решиться

— А если не узнаю?

— Узнаешь. — Меншиков испытующе посмотрел на него. — Ты, Шумилов, за эти дни столько всего узнал, что я начинаю думать тебе либо везёт, как никому в свете, либо ты что-то знаешь заранее.

Виктор похолодел, но не отвёл взгляда.

— Мне везёт, — сказал он. — И ещё я умею слушать.

— Тогда слушай дальше. Но будь осторожен! Если Голицын тебя заподозрит — ты оттуда не выйдешь. По крайней мере, не выйдешь целым.

— Я понимаю Ваша Светлость.

— И ещё одно. — Меншиков чуть понизил голос. — Моя свояченица, Варвара Михайловна, просила тебя навестить сегодня вечером. Сразу после Голицыных. У неё есть для тебя что то есть...

При этих словах Виктор снова почувствовал то странное стеснение в груди, которое возникало когда речь заходила об Арсеньевой. Не страх. И не влюблённость. А скорее — предчувствие, что встреча с ней всегда оборачивается чем-то важным.

— Слушаюсь, — ответил он и вышел.

***

День клонился к вечеру, когда Виктор подъехал к дому Голицыных на набережной Мойки. Погода испортилась окончательно. С залива потянуло сыростью, небо затянуло сплошной пеленой, а на город начал опускаться густой, почти осязаемый туман. В нём звуки становились глуше, расстояния — обманчивее, а привычные очертания зданий — зыбкими, словно весь Петербург погружался в некое промежуточное состояние между явью и сном.

У крыльца Шумилова встретил всё тот же старый привратник, который провёл его в дом. Внутри пахло всё теми же книгами и воском, но теперь к этим запахам примешивалось что-то ещё — едва уловимый аромат лекарственных трав, доносившийся из дальних комнат. Кажется, в доме кто-то болел.

Матвей Иванович, секретарь князя, вышел навстречу с обычной своей вежливой, чуть настороженной улыбкой.

— Иван Григорьевич, рад вас видеть. Сегодня у нас небольшой переполох: князь уехал по делам, вернётся поздно. Но библиотека в вашем распоряжении. Работы много, вчера вы едва начали нижний ярус.

— Я как раз на это и рассчитывал, — ответил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Хочу разобрать хотя бы часть латинских авторов.

— Прекрасно. Я провожу.

Они поднялись по лестнице. В коридорах пустынно, только в дальнем конце галереи промелькнула чья-то тень — кажется, того самого немецкого законника Беккера, который сновал по дому с озабоченным видом. Виктор проводил его взглядом и отметил про себя: немец здесь, значит, работа над «кондициями» продолжается.

В библиотеке было тихо. Высокие окна уже потемнели, и Матвей Иванович собственноручно зажёг несколько свечей. Виктор уселся за стол, разложил бумаги, раскрыл каталог и принялся за работу — но мысли его были далеко от книг.

Где князь Дмитрий? Куда он поехал? С кем встречается? Если узнать это сейчас — можно будет доложить Меншикову точные сведения. Но как узнать? Дом почти пуст, а те, кто здесь, явно не настроены откровенничать с чужим архивариусом.

Прошло около часа в бесплодных размышлениях, когда в коридоре послышались шаги — тяжёлые, уверенные, не Матвей Иванович. Виктор поднял голову и прислушался. Шаги приближались, и вскоре дверь библиотеки отворилась. На пороге стоял человек в чёрном плаще.

Тот самый.

Человек в капюшоне, допрашивавший его в Преображенской слободе.

Сердце Виктора пропустило удар, но он заставил себя сохранять спокойствие. В конце концов, здесь он не арестованный, а архивариус, присланный из Москвы. Враги не должны знать, что он их узнал.

— Добрый вечер, — произнёс человек в капюшоне, и его глухой голос показался Виктору ещё более зловещим в тишине библиотеки. — Не помешал?

— Ничуть, — ответил Виктор, откладывая перо. — Я работаю с каталогом.

— Да, Матвей Иванович предупредил. — Капюшон подошёл ближе, и Виктор впервые смог разглядеть его лицо. Оно было бледным, с тонкими чертами, с высоким лбом и глубоко посаженными глазами — лицо человека умственного труда, а не солдата или царедворца. И всё же в этом лице таилось что-то угрожающее. — Архивариус из Москвы. Редкий гость в наше время, когда всем заправляют солдаты да царедворцы — произнёс он.

— Книги нужны при любом правлении, — возразил Виктор и пожал плечами.

— Правлении? Разве сейчас есть правление? — Капюшон усмехнулся одними губами. — Сейчас есть власть, а это разные вещи. Но вы правы, книги действительно нужны при любой власти. Особенно те, что содержат законы.

Он прошёлся вдоль стеллажей, небрежно касаясь корешков пальцами. Виктор следил за ним краем глаза, не поворачивая головы.

— Вы интересуетесь законами? — спросил незнакомец, словно между прочим.

— Я архивариус, — ответил Виктор. — Я интересуюсь всем понемногу.

— Скромный ответ. Но я заметил, что вы работали в той части библиотеки, где князь Дмитрий Михайлович хранит труды по государственному праву. Случайность?

— Случайность. Я разбираю книги подряд.

— Вот как. — Капюшон остановился напротив Виктора и вперился в него взглядом. — А что вы думаете о государственном праве? Как по-вашему, государь должен быть ограничен законом или его воля превыше всего?

Виктор мгновенно понял — это проверка Сейчас его прощупывают на предмет лояльности — или на предмет того, что он мог услышать в этом доме.

— Я простой чиновник, — ответил он, стараясь говорить ровно и без выражения. — Моё дело — бумаги. Что касается государей, я полагаю, что каждому времени — свои законы.

— Уклончиво — Капюшон криво усмехнулся. — Но не глупо. Ладно, господин Шумилов, не буду вам мешать. Работайте. — Он развернулся и направился к двери, но на пороге помедлил. — Кстати, вы не знаете, где сейчас князь Дмитрий Михайлович? У меня к нему срочное дело.

— Право, не ведаю, — ответил Виктор, молясь про себя, чтобы голос звучал естественно. — Утром он уехал, мне не докладывали куда.

— Жаль. Что ж, если увидите его раньше меня — передайте, что я жду его в своём кабинете до полуночи.

— Передам.

Капюшон кивнул и вышел. Виктор перевёл дыхание, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Этот человек был опасен. И он явно что-то подозревал.

Но Виктор получил от разговора больше, чем потерял. Во-первых, он убедился, что человек в капюшоне — действительно один из ключевых фигур заговора Голицына. Во-вторых, он узнал, что у него есть кабинет в доме князя, а сам он будет ждать князя до полуночи. Значит, его можно найти. В-третьих, он понял, что князь Дмитрий ещё не вернулся и вернётся поздно — стало быть, встречается с кем-то важным. Возможно, с кем-то из сановников, чья поддержка нужна заговору.

Нужно было выбираться отсюда.

Он подозвал Матвея Ивановича, сослался на усталость и головную боль (архивариусы, как известно, народ слабый) и отбыл. Уже в санях, на пути к дому Арсеньевых, он записал в памяти: «Человек в капюшоне — у Голицына в доме. Ждёт князя до полуночи. Имя неизвестно, лицо видел. Голицын где-то встречается с союзниками. Завтра — решительный день».

***

Дом Арсеньевых на Мойке тонул в тумане. Старый двухэтажный особняк с потемневшей от сырости штукатуркой и высокими, узкими окнами глядел на улицу сквозь этот туман. Варвара Михайловна приняла его в малой гостиной, где уже вовсю трещал камин и стоял накрытый столик с чашками, чайником и лёгкими закусками — тонко нарезанной солониной, сыром, пшеничным хлебом. Сама хозяйка сидела у камина с книгой в руке, и Виктор, войдя, на мгновение замер, поражённый картиной. Огонь освещал её лицо снизу, делая черты мягче, но и загадочнее.

— Пунктуальны, — произнесла она, откладывая книгу. — Садитесь, Иван Григорьевич.

Виктор сел в кресло напротив, чувствуя, как тепло от камина постепенно согревает лицо и руки. После холода и напряжения сегодняшнего дня это было почти блаженством.

— Вы выглядите усталым, — заметила Варвара, протягивая ему чашку. — И встревоженным.

— Деньбыл долгим а вечер ещё дольше...

— Как у всех нас. — Она помолчала, размешивая мёд в своей чашке. — Я слышала о государе. Мне жаль.

— Жаль? — переспросил Виктор, не скрывая лёгкого удивления. — Вы говорите об этом так, будто речь не об императоре, а о родственнике.

— А вы полагаете, придворные не могут испытывать человеческих чувств? — Варвара чуть приподняла бровь. — Я выросла при дворе. Я видела Петра Алексеевича и в гневе, и в милости, и в болезни. Он был жесток, порой беспощаден, но он был велик. Таких людей мало, и их уход — всегда потеря.

— Он ещё жив.

— Но уже ничем не управляет. И все это знают. Именно поэтому сейчас и плетутся все эти интриги. — Она поставила чашку на стол. — Светлейший просил передать вам кое-что. Держите.

Она протянула ему небольшой, запечатанный сургучом конверт. Печать была меншиковская: двуглавый орёл и подпись «А.М.» Виктор вскрыл конверт и развернул короткую записку:

«Бутурлин с нами окончательно. Апраксин колеблется, но, судя по всему, тоже будет с нами. Остерман выжидает. Толстой — за Екатерину. Главная угроза — Долгорукие. Завтра быть готовым в любой час. Жди приказа».

Подписи не было — только знакомый почерк Волкова. Он писал записку за князя.

— Вы читали? — спросил Виктор, поднимая взгляд.

— Нет. Князь доверяет мне только то, что я должна знать. А это — не для моих глаз. Я только посредник и фрейлина при дворе.

Виктор кивнул, пряча записку за пазуху. Он заметил, что в словах Варвары сквозила некая горечь — может быть, от того, что ей не доверяют полностью даже в собственном кругу. Или от того, что она, умная и способная женщина, вынуждена оставаться на вторых ролях.

— Вы говорили вчера, что хотели бы меня разгадать, — произнёс он осторожно. — Продвинулись в этом?

Она тихо рассмеялась.

— Вы переходите в наступление? Хорошо. Я скажу вам то, что думаю. — Она немного помолчала, и её серые глаза встретились с его взглядом. — Вы не тот, за кого себя выдаёте. Это очевидно. Вы говорите как человек, привыкший к науке, а не к канцелярским бумагам. Вы знаете вещи, которых простой подканцелярист знать не может. И вы появились из неоткуда — точнее, из монастырской кельи, откуда обычные люди не возвращаются с такими ясными глазами и таким острым умом. Я не знаю, кто вы на самом деле. Но я знаю, что вы не предатель.

Виктор молчал, и она продолжила:

— Князь Александр Данилович доверяет вам — а он не доверяет никому. Уже одно это говорит в вашу пользу. Даже не знаю чем вызвано такое довериеНо я бы хотела, Иван Григорьевич, однажды услышать от вас правду. Не для того, чтобы рассказать её другим, а для того, чтобы понять.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр.

— Когда-нибудь, — тихо произнёс Виктор, — я расскажу вам всё. Но не сейчас. Сейчас я могу сказать одно: я здесь не для того, чтобы вредить. Я здесь для того, чтобы помочь. Не Меншикову даже. Помочь этому времени. Помочь России не погрузиться в хаос.

Варвара долго смотрела на него, не произнося ни слова. Потом чуть заметно кивнула — не в знак согласия, а в знак того, что она принимает этот ответ.

— Я помогу вам, — сказала она наконец. — Ради России. И ради князя. Потому что завтра, когда всё решится, у него может не остаться никого, кто скажет ему правду. А вы, кажется, умеете говорить правду. Или что-то очень на неё похожее.

Она поднялась и подошла к небольшому секретеру, стоявшему в углу. Выдвинула ящик и извлекла оттуда листок бумаги, сложенный вдвое.

— Это список людей, которым князь может доверять завтра, — сказала она, протягивая листок Виктору. — Он составлен мною, не Волковым и не князем. Здесь те, кто точно будет на нашей стороне. Посмотрите.

Виктор развернул листок и пробежал его глазами. Почерк Варвары был мелким, но удивительно чётким — так пишут люди, привыкшие к аккуратной работе. Список включал около двадцати фамилий — офицеров, чиновников, нескольких иностранных резидентов. Рядом с фамилиями стояли пометки: «верен», «сомневается, но склонится», «полезен для связи с гвардией».

— Вы рискуете, передавая мне это — заметил он.

— Я рискую с того дня, как стала свояченицей Меншикова, — спокойно ответила Варвара. — Здесь, при дворе, риск — это воздух. Без него невозможно дышать.

Шумилов сложил листок и спрятал его.

— Завтра, — произнёс он, — постарайтесь быть при императрице. Если начнётся смута, у Зимнего может быть опасно.

— А вы где будете?

— Там, где прикажет светлейший. Вероятно, при гвардии.

— Будьте осторожны. — Она впервые за весь вечер дотронулась до его руки, легко, едва ощутимо, но этого касания было достаточно, чтобы внутри у Виктора что-то сжалось.

— Постараюсь, — ответил он.

И вышел в туманную ночь

***

Когда Шумилов добрался до особняка на Васильевском, было уже далеко за полночь. Слуги почти все разошлись, только старый Шталь дремал в приёмной, и Волков, как всегда, бодрствовал. Секретарь встретил Виктора у дверей кабинета.

— Ну, что нового?

— Голицын где-то встречался с союзниками. Человек в капюшоне ждёт его до полуночи в доме. Наверное очень важный разговор Я узнал достаточно, чтобы считать, что завтра они попытаются провести «кондиции» сразу после смерти государя если такое произойдёт... Они готовы действовать и настроены действовать. У них есть свой человек в Преображенском полку. И ещё один в самом дворце.

Волков выслушал, не перебивая, и его худое лицо осталось бесстрастным.

— Это всё?

— Варвара Михайловна передала мне список надёжных людей. Я передаю его вам.

Он протянул записку, но Волков покачал головой.

— Нет. Это она вам дала. Оставьте при себе. Завтра, возможно, только вы и сможете этим воспользоваться.

— Что вы имеете в виду?

Волков помолчал, потом негромко произнёс:

— Я имею в виду, Шумилов, что государь умирает. Остались часы И завтра всё изменится. Идите к себе. Поспите, если сможете. Завтра с утра князь ждёт вас в кабинете.

Шумилов кивнул и поднялся к себе в комнату. Однако спать он не лёг. Достал дневник и, при свече, дрожащей от сквозняка, записал:

«27 января, ночь. Сегодня я стоял рядом с Варварой. Я получил список верных людей. Я узнал, что завтра заговорщики скорее всего попытаются предъявить кондиции. Я знаю, что Пётр умрёт завтра. Я не знаю только одного: смогу ли я изменить то, что уже написано в книгах истории. Но я попытаюсь».

Он перечитал запись, задул свечу и лёг на кровать, глядя в тёмный потолок.

История, которую он знал, подходила к концу. Новая история ещё не началась.

И завтра он должен был написать её первую строку.