Читать книгу Черный экран - Дима Завров - Страница 4

Работа сетевого археолога начиналась там, где заканчивалась память.

Официально Эразм занимался восстановлением утраченных данных – цифровых следов, повреждённых фрагментов истории, обрывков информации, не представляющих общественной ценности. Неофициально же его работа сводилась к поиску того, что система сочла необходимым забыть окончательно: не скрыть, не заархивировать, а стереть так, чтобы само упоминание о событии выглядело ошибкой, статистическим шумом, чем-то, не заслуживающим внимания.

Со временем Эразм усвоил простое, но тревожное правило: если события нет в сети – для большинства людей его не было вовсе.

Имя он получил странное. Мать назвала его Эразмом – в честь философа, книги которого он потом не раз пытался читать. Он честно начинал, делал пометки, возвращался к уже прочитанным страницам, но каждый раз оказывался в одной и той же точке: смысл вроде бы был рядом, но постоянно ускользал. В итоге имя стало просто именем – без обещаний, без оправданий, без глубины, которой от него ожидали.

Фрагмент он видел не впервые.

Он возвращался к нему время от времени, нарушая протоколы и убеждая себя, что это всего лишь рабочая необходимость. Формально запись считалась повреждённой и не представляющей ценности, а потому не вызывала автоматических проверок. Это было удобное, почти незаметное нарушение – одно из тех, которые легко оправдать, если повторять их достаточно часто.

Экран ноутбука каждый раз начинал с короткой паузы. В это мгновение Эразм видел в тёмном стекле собственное отражение: всклокоченные русые волосы, очки, привычно съехавшие набекрень, старая толстовка с голографическим принтом – гибкий экран в ткани медленно менял узор в зависимости от эмоционального фона, но сейчас оставался приглушённым, словно не решаясь что-либо показывать.

Затем появлялась она.

Голос, который он узнал бы среди тысячи. Интонации, паузы, лёгкая неуверенность, с которой она начинала фразы – всё это было невозможно подделать. Эразм слушал запись не ради информации и не ради работы, а ради ощущения, что она всё ещё существует где-то за пределами аккуратно выстроенной реальности.

И только на этот раз он заметил то, чего раньше избегал.

Она была не одна.

Это не звучало в словах и не читалось в выражении лица. Это проявилось в отражении – в стекле витрины за её спиной на мгновение мелькнул чужой силуэт, слишком близкий, слишком уверенный. Эразм пересмотрел запись ещё раз, затем ещё, замедлив воспроизведение, увеличив фрагмент, отключив автоматическую стабилизацию.

Сомнение оказалось навязчивым.

Он запросил доступ к архивам городских камер, затем – к закрытому сегменту гостиничной сети. Это было серьёзным нарушением, но система не возражала. Возможно, она уже фиксировала отклонение и позволяла ему идти дальше, чтобы затем оформить всё как завершённый кейс.

Подтверждение нашлось быстро.

Комната. Два силуэта. Совпадающие временные метки. Никаких двусмысленностей.

Эразм почувствовал не боль, а глухую, вязкую злость – не столько на неё, сколько на себя, на ту версию прошлого, которую он так долго и упрямо поддерживал. Он возвращался к фрагменту не ради памяти, а ради иллюзии, и теперь иллюзия рассыпалась окончательно.

Он не стал удалять запись.

Он сделал другое.

Человек, с которым она была, имел профиль – аккуратный, выверенный, почти идеальный. Эразм слишком хорошо знал, где система особенно чувствительна: старые переписки, сомнительные совпадения маршрутов, неоднозначные поисковые запросы. Он не создавал ложь – он просто собрал правду в таком порядке, в каком она выглядела угрозой.

Через месяц человек исчез из сети.Через неделю профиль был понижен до критического уровня. Через две – дело передали в корректирующую комиссию. Официально – временная изоляция. Фактически – тюрьма. Когда всё было закончено, Эразм понял, что система зафиксировала не поступок, а мотив. Его собственный профиль начал терять стабильность. Он перестал быть наблюдателем – стал участником.

Экран предложил стандартную процедуру: завершить работу с фрагментом и передать данные на очистку.

Эразм посмотрел на сохранённую запись ещё раз.

Теперь она была другой – не светлой и не тёплой, а сложной, противоречивой, живой. Такой, какую невозможно вписать в статистику.

Он не нажал кнопку подтверждения.

Вместо этого он сохранил фрагмент в личный слой памяти – пространство для заметок, черновиков и случайных мыслей, которое система считала несущественным и потому почти не отслеживала.

Для того, что не должно иметь значения.

Система отреагировала мгновенно. Профиль Эразма ушёл из спокойного зелёного в тревожный нейтральный. Это было не предупреждение, а начало процедуры.

Его будут корректировать. Медленно. Аккуратно. С заботой о безопасности.

Он это понимал.

Перед тем, как экран погас, он включил запись ещё раз. Голос звучал всё так же – неровно, живо, по-настоящему.

Эразм улыбнулся.

Если история нуждается в свидетеле, значит, она ещё не закончена.

А если свидетелем остаётся только он – э