Читать книгу Проклятие бронзовой лампы - Джон Диксон Карр - Страница 3

Назавтра в половине третьего близ Центрального вокзала произошло поистине незабываемое событие. О нем до сих пор с уважением говорят арабские горшечники и гостиничные посыльные – даже в этом городе, полном достопамятных шлимазлов, – и до сих пор не могут сойтись во мнении, кто виноват: то ли таксист, то ли сэр Генри Мерривейл.

Центральный вокзал находится в северной части Каира. Если смотреть по карте, недалеко от центра, но все зависит от средства передвижения.

В городе, где транспортный поток составляют трамваи вперемешку с верблюдами, где извозчик, правящий фаэтоном «Виктория», понятия не имеет, куда ехать, и ему приходится громогласно указывать дорогу, где виновником почти любого затора выступает совокупность собак, осликов, коробейников и попрошаек… В таком городе, если хочешь успеть на поезд, выезжай заранее.

А посему в тот день с юга на север по улице Шари Нубар-паша резво громыхал таксомотор, древний «форд», чей изначальный цвет был нераспознаваем. На крыше у него находились три пристегнутых чемодана, два больших и один маленький. В салоне такси имелся счетчик, но он не работал – по крайней мере, по словам водителя, – а также сам таксист, темнокожий юноша с простодушным лицом, ясными черными глазами, клочковатым зародышем бороды, походившим на сбегающую из матраса волосяную набивку, с обмотанной вокруг головы грязной белой тряпкой и мечтами о несметном богатстве.

И еще в машине находился пассажир – крупный, корпулентный, бочкообразный мужчина в белом льняном костюме и панаме, из-под полей которой, опущенных так, что головной убор походил на перевернутую миску, а также из-под очков в роговой оправе зыркали глаза настолько свирепые, что от настолько зловредного взгляда растерялись бы даже каирские побирушки.

Пассажир сидел совершенно прямо, по-королевски сложив руки на груди. На сиденье рядом с ним лежал толстенный том в кожаном переплете, где мелкими золотыми буквами было вытиснено слово «Вырезки». Судя по двум предметам, торчавшим из нагрудного кармана пиджака, – длинным ножницам кольцами вверх, а также вместительному тюбику с жидким клеем – можно было догадаться, как этот мужчина планирует коротать время в поезде.

До сей поры беседа между водителем и пассажиром велась на смеси английского, французского и еще арабского, вернее, тех его обрывков, что способен был припомнить тучный мужчина в панаме. Теперь же он подался вперед и хлопнул водителя по плечу:

– Эй!

Голос у таксиста был мягкий, текучий, вкрадчивый, щедро пропитанный медовой лестью.

– Вы что-то сказали, о повелитель утренней зари?

– Хр-р-р, – прорычал повелитель утренней зари, со злобным подозрением глядя на своего собеседника, и добавил по-французски: – Эта дорога ведет на железнодорожный вокзал? Точно?

– Но узрите! – вскричал таксист и повел рукой с видом чародея, творящего очередное чудо. – Взгляните, вокзал прямо перед вами! И мы прибыли к нему со всей поспешностью, добрый господин! – В подтверждение своих слов он надавил на педаль газа так, что такси влетело на площадь Мидан эль-Махатта на двух колесах, а тучный джентльмен едва не пробил головой боковое стекло. Сложилось впечатление, что на скорости тридцать миль в час таксист намерен въехать прямо в кассовый зал, но в последний момент он вдарил по тормозам и обернулся к пассажиру, будто пес, алчущий хозяйской похвалы.

Тучный джентльмен не произнес ни слова.

Надвинув шляпу на брови, сэр Генри Мерривейл кое-как выбрался из такси.

– Вокзал, о повелитель утренней зари! Железнодорожный вокзал!

– Угу, – рассеянно признал пассажир. – Спустите мой багаж на землю. Сколько?

– Не смотрите на счетчик, добрый господин, – ответил таксист с простодушной улыбкой, способной растопить самое холодное сердце. – Он сломан, и на нем ничего нет.

– Как и у меня в кармане, – заметил пассажир, – после месячного пребывания в этой треклятой стране. Так сколько?

– Для вас, добрый господин, всего лишь пятьдесят пиастров.

– Пятьдесят пиастров?! – возопил сэр Генри Мерривейл, чье широкое лицо окрасилось в диковинно пурпурный цвет, весьма уместный в сочетании с таким же пурпурным сегментом необычайно яркого галстука, что выбился из-под его пиджака при дорожной тряске. Ножницы и тюбик клея также готовились выпасть из кармана. Безуспешно пытаясь удержать альбом с вырезками под мышкой, обеими руками Г. М. схватился за шляпу, чтобы та не слетела с головы. – Пятьдесят пиастров! – выдохнул он. – Почти десять шиллингов за поездку от гостиницы «Континенталь-Савой»?

– Знаю, это немного, – сокрушенно подтвердил таксист, словно удивляясь своему альтруизму. – Совсем немного, о повелитель утренней зари! Но, – просветлел он, – вы можете добавить чаевые!

– Погоди-ка, – сказал тучный джентльмен, тыча пальцем ему в лицо. – Знаешь, кто ты такой?

– Прошу прощения, добрый господин?

Лихорадочно порывшись во внутреннем кармане, Г. М. извлек и сунул таксисту в ладонь лист бумаги, убористо исписанный арабскими буквами. Незадолго до отъезда сэр Генри попросил друзей составить список отборных арабских ругательств, намереваясь увезти его с собой в Англию, и прошлым вечером эти усердные филологи, опрокидывая один стакан виски за другим, составили перечень эпитетов столь мерзопакостных, столь непристойных, столь богатых на многоцветные оскорбления, что он пробрал бы любого мусульманина до мозга костей.

Лицо водителя скривилось в нервном спазме.

– Кто? – осведомился он, указывая на список.

– Ты! – Г. М. снова ткнул пальцем ему в лицо.

– Это я?

– Это ты, – подтвердил Г. М. – И еще ты задница на колесиках!

Таксист хрипло охнул.

– Пусть же Аллах, милостивый и милосердный, – воскликнул он по-арабски, – узрит эти оскорбления, нанесенные мне и моему дому! – С этими словами он по-змеиному метнулся к сэру Генри и выхватил у него из кармана длинные ножницы.

Любому очевидцу из западных стран было бы простительно счесть, что таксист намерен только лишь напасть на пассажира, ударив его заостренным концом означенного инструмента, но восточные умы отличаются изобретательностью и коварством. Уже некоторое время таксист неотрывно и даже с некоторой завистью рассматривал цветастый галстук сэра Генри. Теперь же он с улыбкой выбросил руку вперед, щелкнул ножницами и обрезал этот галстук под самым узлом, после чего осведомился:

– То есть, отпрыск распутного верблюда, таким образом ты намерен уклониться от уплаты справедливого долга?!

Когда тебе средь бела дня отрезают галстук, в этом кроется нечто столь обидное и унизительное в своей расчетливой преднамеренности, что обычных репрессалий недостаточно. Настолько возмутительную выходку не компенсировать простой оплеухой или старым добрым ударом в пах.

И поэтому ответные действия сэра Генри представляются вполне оправданными.

Громадной левой рукой он ловко сцапал таксиста за жалкое подобие воротника, а из кармана выхватил тюбик клея. Не успел истеричный водитель понять, что происходит, как его настигла судьба.

С демоническим выражением лица, схватив тюбик как водяной пистолет, Г. М. отправил струю жидкого клея водителю в левый глаз, а затем, чуть сменив прицел, безошибочно проделал то же самое с правым глазом оппонента и в довершение, будто украшая торт вишенкой, изобразил на физиономии таксиста зигзагообразную черту, наводящую на мысль о знаке Зорро, после чего изрек:

– Ха-ха! Что, денег моих захотел?!

С губ водителя сорвался еще один булькающий вопль, и картина обрела завершенный вид. Г. М. сунул тюбик обратно в карман, а вместо него вооружился английской пятифунтовой банкнотой, которую и приклеил на лицо таксиста твердой рукой, будто поставив официальную печать. В этот момент сверкнули две фотовспышки, и несколько камер «Графлекс» запечатлели эту сцену для прессы и потомков.

– Сэр Генри! – взволнованно прозвенел женский голос, и Г. М. обернулся.

Ни он, ни водитель не заметили, что их окружила изумленная толпа. Площадь заполонили зеваки. Из здания Центрального вокзала вприпрыжку высыпали гостиничные зазывалы и арабы-носильщики. Позади такси остановились еще три таких же транспортных средства, за ними – фаэтон «Виктория», и обе его лошади беспрестанно ржали, а к сэру Генри взывала леди Элен Лоринг, стоявшая в окружении полудюжины репортеров:

– Сэр Генри, умоляю, нельзя ли с вами перемолвиться словом?

Все еще кипевший от гнева Г. М. взял себя в руки.

– Конечно, милочка! Конечно! Я в вашем распоряжении. Вот только… – Тут он осекся и взвыл: – Мой багаж! Давай сюда багаж! Спусти его на землю!

К чести таксиста по имени Абу Овад будет сказано, что при незамедлительном бегстве он руководствовался вовсе не отсутствием мужества.

Дело в том, что он, практически ослепленный, все же разглядел, как к лицу приближается самая настоящая пятифунтовая банкнота. Да, эти деньги вручили ему не самым ортодоксальным способом, но сам факт приклеивания к лицу подразумевал, что отныне и впредь эта купюра принадлежит ему, Абу Оваду, а посему лучше дать деру, покуда пассажир не одумался.

Задержавшись, только чтобы бросить ножницы и отлепить от глаза уголок банкноты, таксист прыгнул за руль и с грохотом умчался прочь, увозя с собою чемоданы, по-прежнему лежавшие на крыше, а заслышав вопль пятидесяти глоток, последовавший за возгласом сэра Генри, Абу Овад совершил еще один безрассудный поступок.

Бросив рулевое колесо на волю Провидения, водитель мартышкой взобрался на крышу автомобиля. Когда он схватился за чемоданы, пятьдесят глоток исторгли предупреждающий рев, но Абу Овад, босоногая фигура на фоне синего египетского неба, не обратил на этот рев никакого внимания.

Первый чемодан был пойман арабом-носильщиком. Второй, придя при этом в неописуемое состояние, приземлился у ног сэра Генри Мерривейла, а третий ударился о стену вокзала и развалился надвое, усыпав мостовую рубашками, носками, туфлями, нижним бельем, туалетными принадлежностями, а также представив вниманию публики экземпляр журнала «Раззл».

– И пусть сыны твои утопнут в сортире! – проверещал Абу Овад, после чего юркнул за руль и чудом избежал лобового столкновения с тележкой молочника.

О последующих пяти минутах лучше умолчать.

Кто-то – быть может, представитель агентства новостей «Аргус инкорпорейтед» – вернул сэру Генри отстриженную часть галстука. Еще кто-то – быть может, репортер «Мьючуал пресс» – вложил ему в руку томик с вырезками. Арабы-носильщики ревностно переупаковали поврежденный чемодан, да с таким рвением, что по меньшей мере одну серебряную расческу и пару золотых запонок с тех пор никто никогда не видел. Оказавшись на платформе номер один, где стоял трехчасовой экспресс до Александрии, великий человек – теперь он чувствовал себя чуть менее скверно – опустил глаза на привлекательную кареглазую девушку в сером дорожном костюме.

– Вы… в норме? – спросила Элен.

– Откровенно говоря, – ответил великий человек, – нет. В любую минуту могу умереть от разрыва сердца. Пощупаете мне пульс?

Девушка послушно выполнила его просьбу.

– Ужасно, – зловеще молвил Г. М. – Чудовищно и гнусно, вот как я себя чувствую. Стоит покинуть эту треклятую страну…

– Так все же вы едете в Александрию? А затем летите в Англию?

– Именно так, милочка.

– Вообще-то, – потупилась девушка, – в турагентстве я просила забронировать место рядом с вашим. Мне нужен совет, сэр Генри, и дать его можете только вы.

– Ну что ж… – с некоторым пренебрежением фыркнул великий человек, глядя, как один из репортеров собирается сделать очередную фотографию, снял шляпу, обнажив крупную лысую голову, и свирепо уставился в пустоту, строя напыщенно-героическую мину, пока не сверкнула вспышка и не сработал затвор фотокамеры, а затем снова сделался похож на человека, пусть и отчасти.

– Так что вы говорили, милочка? – напомнил он.

– Вы, наверное, читали в газетах о смерти профессора Гилрея?

– Угу.

– И о некой бронзовой лампе? – спросила Элен. – Все остальные находки, конечно же, перевезены из гробницы в Каирский музей. Но эту лампу правительство Египта презентовало мне в качестве сувенира.

При гипнотических словах «бронзовая лампа» обступившие их газетчики принялись сужать кольцо.

– Прошу прощения, леди Элен… – обходительно начал представитель «Международного обозрения».

Элен обернулась к ним, по всей очевидности страшась потока вопросов, невероятно вежливых, но в то же время цепких, будто щупальца осьминога. Она старалась сохранять спокойствие, улыбаться и делать вид, будто находится на приятной вечеринке по случаю своего отъезда.

– Простите, джентльмены, – повысила она голос и привстала на цыпочки, словно чтобы ее слова долетели до задних рядов, – но мне больше нечего сказать, честное слово! И поезд отходит с минуты на минуту!

– Времени еще предостаточно, леди Элен! – воспротестовал хор вкрадчивых голосов. – Да, более чем достаточно! Еще одно фото, леди Элен! Вы не могли бы попозировать с бронзовой лампой в руках, и непременно глядя на нее?

– Увы, джентльмены, – вызывающе рассмеялась Элен, – но бронзовая лампа лежит в чемодане!

– Чем вы займетесь по возвращении в Англию, леди Элен?

– Открою Северн-Холл.

– Северн-Холл? Он что, закрыт?

Попятившись к поезду, Элен схватилась за рукоятку двери купе первого класса, близ которой оказалась, и носильщик подобострастно метнулся к ней, стремясь помочь даме войти в вагон. Казалось, Элен весьма обрадовалась смене темы разговора.

– Он закрыт давным-давно! – крикнула она. – Из слуг там только старый Бенсон, наш дворецкий; но, надеюсь, он сумеет организовать нечто вроде…

– Но ваш отец остается в Каире, верно?

– Он прибудет позже!

– Правда ли, леди Элен, что ваш отец настолько болен, что вынужден соблюдать постельный режим?

Под закопченным станционным навесом вдруг повисла тишина, молчание, столь переполненное жадным ожиданием ответа, что стало слышно, как где-то далеко-далеко гудит паровоз.

– Послушайте, джентльмены!

– Да, леди Элен?

– Это предположение – ложь от начала до конца. Поверьте моему слову. Мой… мой отец совершенно здоров, и сейчас за ним присматривает мистер Робертсон.

– То есть за ним необходимо присматривать? – невинно осведомился репортер из «Аргуса».

– Я хотела сказать, что…

– Так он все же болен, леди Элен? И эта информация соответствует действительности?

С глубоким вздохом, словно взвешивая истинное значение каждого слова, девушка обвела репортеров умоляющим взглядом.

– Повторяю, джентльмены, на основании моих слов вы можете рассказать публике, что эта информация вовсе не соответствует действительности. Эти глупые, отвратительные, бессмысленные выдумки о том, что на гробнице – или хотя бы на бронзовой лампе – лежит проклятие… – Она сделала паузу, отдышалась и продолжила: – Можете написать, что по возвращении в Англию мне приятнее всего будет оказаться в Северн-Холле, у себя в комнате, где я поставлю эту бронзовую лампу на каминную полку, а затем напишу… По меньшей мере, постараюсь написать… Правдивый рассказ о нашей экспедиции. Когда я вернусь к себе в комнату…

– Вы никогда не вернетесь в нее, мадемуазель, – донесся с периферии приятный басовитый голос.