Читать книгу Николай Бердяев. Послание свободы - Дмитрий Герасимов - Страница 4

Если всмотреться в ранний, «киевский» портрет семьи Бердяевых, на первом плане мы неизменно увидим яркую фигуру самого Николая – юного бунтаря, мятущегося мыслителя, чей духовный огонь уже тогда отбрасывал длинные тени. Но по краям этого полотна, в его глубине, остаются два образа, написанные словно полустёршимися красками – его брат и сестра. Их судьбы, в отличие от судьбы философа, не стали легендой, а растворились в потоке истории, оставив после себя лишь фрагменты воспоминаний и сухие строчки в документах. Это истории о том, как одна и та же семья породила и гения, вырвавшегося за её пределы, и людей, оставшихся верными её изначальному, традиционному рисунку.

Сергей: брат в мундире, или Путь по родовой колее

Старший брат, Сергей Александрович (1872 – точная дата смерти неизвестна, предположительно после 1930-х), словно вышел из другого романа – не философского, а военно-исторического. Если Николай кадетский корпус ненавидел и бежал от его дисциплины, то Сергей, кажется, принял его строй как естественный порядок вещей. Он избрал путь, уготованный ему фамильной традицией Бердяевых-дворян: офицер лейб-гвардии Конной артиллерии. Его биография читается как сценарий жизни русского офицера чести: полковая служба, Первая мировая война, командование дивизионом в чине полковника, а затем – неизбежный для человека его круга и убеждений выбор в братоубийственной Гражданской войне. Он ушёл с Белой армией, разделив её горькую участь изгнания.

Их пути с братом-философом, казалось бы, разошлись навсегда. Николай мыслил категориями духа и свободы, Сергей жил категориями долга и чести. И всё же, в эмиграции, тонкая нить не порвалась. Они поддерживали отношения, эти два таких разных представителя одной исчезнувшей России – мыслитель, говоривший с миром, и воин, оставшийся верным присяге. Но самое поразительное – в том, что именно линия Сергея, а не Николая, дала продолжение роду. Его дочь, Маргарита Сергеевна Бердяева (в замужестве – Дюшен), а затем внук, французский историк Мишель Дюшен, специалист по России, активно занимающийся наследием своего знаменитого родственника, стали хранителями той самой «фамильной памяти», от которой их знаменитый родственник мысленно отталкивался, чтобы устремиться в бездонные просторы духа.

Софья: исчезнувшая сестра, или Тишина после крушения

О младшей сестре, Софье Александровне (1878 – точная дата смерти неизвестна), известно так мало, что её образ почти призрачен. Она – тихая тень на портрете, воспитанница того же аристократического гнезда, но, в отличие от братьев, обречённая историей на приватность, непубличность. После смерти отца в 1914 году именно к ней, а не к уже знаменитому Николаю, переезжает их мать, Алина Сергеевна. Этот маленький бытовой штрих говорит о многом: возможно, именно Соня оставалась оплотом семейного уюта, того самого мира, который Николай трансцендировал в философии.

А дальше – «тишина». Грянул 1917 год, и след Софьи теряется в хаосе. Эмигрировала ли она? Осталась ли в Киеве, в советской России? Её имя почти не встречается в эмигрантской переписке или мемуарах. Это молчание – красноречивее любых слов. Оно наводит на мысль о трагической судьбе, общей для тысяч женщин её круга: тихое исчезновение, забвение, возможно, гибель в водовороте репрессий и лишений. Её отсутствие в текстах брата – не признак равнодушия, а, скорее, «немой памятник целому сословию», стираемому с карты истории.

Эпилог: Два крыла одной судьбы

В своей пронзительной исповеди «Самопознание» Николай Бердяев почти не пишет о брате и сестре. Его автобиография – это история одинокого духа, прорывающегося к Богу и свободе. Родные остаются где-то за кадром, частью той «объективированной» реальности, которую он стремился преодолеть. В этом – весь парадокс.

Сергей и Софья – это два крыла его собственной, не выбранной, но данной судьбы. В брате – воплощённый долг и верность сословному кодексу, от которого Николай, даже отрицая его, навсегда унаследовал чувство личного достоинства. В сестре – тихая жертвенность приватной жизни, того самого «домашнего» мира, который революция безжалостно смела. Их судьбы, словно отражённый свет, помогают нам понять, от чего именно отталкивался и что (пусть не называя этого) защищал в глубине сердца философ, всю жизнь боровшийся с рабством – но вынесший из родного гнезда непреклонную, аристократическую свободу духа. Они – молчаливые свидетели того мира, который сгорел, чтобы из его пепла могла родиться его бесстрашная мысль.