Читать книгу Варшава и женщина - Елена Хаецкая - Страница 2

Доротея

Оглавление

Что касается Доротеи, то здесь все неправдоподобно – начиная с ее внешности и заканчивая почти несуществующим городом Вильнюсом, где она живет. По утрам она ходит к «бочке» – за молоком и берет целый кувшин. Доротея отсчитывает деньги в твердую, плохо гнущуюся ладонь хуторянки – такой угловатой и тощей, словно под блеклым синеватым ситцем не женщина, а мешок с десятком битых кирпичей.

В этом невероятном городе Вильнюсе по-летнему праздничные желтые костелы, и строгий университет с белыми колоннами, и пестрые брусчатые мостовые, а в картинных галереях – выверты потревоженной ливонской фантазии. А в замке Гедиминаса – пыльные каменные ядра и школьницы-туристки, во время объяснений классной дамы украдкой сосущие леденцы…

В этом городе и живет Доротея. Она любит клубнику и сливки. На ней тяжелое серое платье с кружевным декольте, а на макушке, над пушистыми русыми волосами, – серый пропеллерный бант. Доротея идет с молоком в голубом фаянсовом кувшине – в том самом кувшине, из которого когда-то поливали теплой водой ее годовалую, купая в корыте, – мимо разноцветных, наполовину игрушечных домов эпохи барокко, мимо тенистых, темно-зеленых парков, и выходит к вокзальной площади, где и останавливается, чтобы выпить молока. Где-то позади, на вытоптанном, голом газоне, за белеными стволами вокзальных деревьев, шумят цыгане, а по раскаленной платформе лениво тащится почти черный юноша в сказочной шелковой рубахе, босоногий, но с золотыми зубами. Сбоку от него гуляет совершенно голенькая девочка лет трех, буйно кудрявый ребенок со слегка выпяченным смуглым животиком. Доротея пьет молоко, жемчужно-серый бант медленно сползает с ее волос, у кирпичной стены, густо выкрашенной желтой краской, цветут мальвы…

* * *

Доротея в большой, темной, кожаной квартире – как последняя пуговица в бабушкиной рукодельной коробке. Еще совсем недавно эта квартира принадлежала доротеиной бабушке, Елизавете (урожденной Балобановой).

Урожденная бабушка Балобанова в молодости училась на Высших женских курсах в Петербурге. В узкой, тяжелой от мокрого снега юбке, в высоких шнурованных ботинках, кутаясь в мантильку и тоненько, по-мышиному, кашляя, она бродила сквозь пьяные блоковские метели по Васильевскому острову. Влюбилась. Сначала в одного профессора с ласковыми глазами и пышной бородой, а затем, почти сразу, – в студента химического факультета, который был убежденным террористом и нарочно обучался химии, чтобы потом делать бомбы.

У Лизы Балобановой все было слабенькое: зрение, ножки, грудка. Спустя год, бросив Петербург с его туманами-вампирами и людьми-безумцами, она уехала в Бретань поправлять здоровье и свела там знакомство с десятком убогих, которые охотно обогащали ее воображение местным фольклором. Лиза добросовестно изложила услышанное сентиментальной русской прозой. Ее бесхитростная книжка «Легенды Бретани» имела неожиданный успех, несколько маститых профессоров прислали положительный отзыв, книжку рекомендовали для чтения в гимназиях.

Доротея помнила бабушку Елизавету строгой, сухонькой старушкой в пенсне, в белой кофточке с тысячью пуговок и пышными рукавами, в длинной юбке, всегда сидящей за огромным столом, среди книг. Бабушка писала, перелистывала страницы, вкладывала и вынимала длинные закладки, делала заметки на узких листках почтовой бумаги. Почти всю жизнь она работала над пересказами и переделками для детей разных старинных легенд. Выглядела бабушка очень строгой и чрезвычайно ученой дамой, под стать своей вдовьей профессорской квартире, где кроме книг, кожаных кресел и медных канделябров ничего и не бывало. Книжки, которые она с таким усердием писала, были, однако, слащавыми и простенькими.

Доротея любила бабушку. Любила запах старых книг, корицы и дамских папирос (бывшая петербургская курсистка, невзирая на слабую грудь, всю жизнь отчаянно курила и, выйдя замуж за профессора Вильнюсского университета, обзавелась причудливой медной пепельницей в форме голой наяды с раковиной на спине). Читая «Легенды Бретани» – первую бабушкину книгу – Доротея всегда тайно и сладко плакала. Все эти предания были ужасно грустными, они заканчивались смертью любящих, а кроме того Доротея жалела горбатую нищую девочку, которая жила на кладбище и рассказывала все эти жалобные истории хворенькой, подкашливающей курсистке.

У бабушки Елизаветы был только один недостаток: она никогда не рукодельничала. Не шила Доротее фартучков, не мастерила вместе с нею смешных тряпичных куколок, которых можно носить в кармашке, не обшивала для нее кружевные платочки. И не было в ее доме большой картонной коробки из-под конфет, где хранились бы пуговицы, срезанные с отжившей одежды. Пуговицы со старых пальто, платьев, кофточек. Не было и бесконечных рассказов о пуговицах. Поэтому Доротея придумывала их сама. «А эти пуговички – с той кофточки, в которой меня впервые увидел твой дедушка!» Женщины всегда помнят такие вещи. И Доротея представляла себе курсистку, высокомерную от смущения, быстро отнимающую от губ мундштук с сигареткой, и застенчивого, несмотря на всю свою ученость, подающего надежды преподавателя… Неловкие пальцы будущего доротеиного дедушки расстегивают эти самые пуговки, а будущая бабушка взволнованно улыбается.

Доротея сама купила коробку конфет, конфеты быстро съела, а коробку наполнила пуговицами. Постепенно пуговицы приобрели затхлый карамельный запах, и тогда-то все стало как надо.

Бабушка умерла, не закончив книжку для девочек «Заклятье Мелюзины». В книжке рассказывалось про одного юношу, как он пошел на охоту и повстречал в лесу прекрасную Мелюзину. Ну вот, они сразу поженились, у них народились детки, но была одна странность: Мелюзина строго-настрого запретила мужу видеть себя по субботам. Тот лет десять терпел и раз в неделю не видался с женою, но однажды любопытство взяло верх – он подсмотрел за нею, а она тогда превратилась в крылатую змею, заплакала и улетела… Повесть была грустная, слезливая даже, как все бабушкины повести.

Спустя месяц после смерти бабушки Елизаветы Доротея поселилась в ее квартире, утвердилась за ее столом, нацепила на нос ее пенсне и уткнулась в ученые книги в кожаных переплетах, напечатанные на глянцевитой бумаге цвета старой слоновой кости. В книгах по-всякому трактовалась легенда о Мелюзине. Поначалу Доротею даже несколько ошарашила научная обоснованность всех этих изложений и трактовок, которые бабушка своими пересказами ловко сумела превратить в позолоченный конфетный фантик.

Только теперь Доротее открылось, почему Елизавета Балобанова, вопреки обыкновению всех бабушек, не занималась рукодельем. Маленькие книжки с тонкими страницами и картонными вклейками-картинками и были ее рукоделием, ее самодельными куклами для множества девочек. Там были и Изольда с длинными золотыми косами, и Гиневера с соколом на руке, и разбойница Марион в зеленом плаще, и печальная Констанс – дочь Кровавого Барона, и девушка-воин Гиацинта, которая полюбила своего оруженосца (а когда злые люди погубили юношу, она пришла к нему на могилу и превратилась в цветок гиацинта), и горбатая певунья с ангельским лицом – словом, все прекрасные и несчастные девочки, каких только можно себе представить.

Не хватало среди них только Мелюзины.

Доротея пила кофе с корицей и читала ученые труды ревельских, харьковских, петербургских профессоров изящной словесности. В 1392 году хронист Жеан из Арраса по повелению герцога Беррийского, сына короля Иоанна, пишет на латинском языке роман о Мелюзине во вкусе старинных рыцарских романов. Жеан утверждает, что Мелюзина – некая благородная и чудесная дама, от которой произошел род Лузиньянов.

В конце XIV века появился стихотворный французский роман на ту же тему. В 1474 году была напечатана немецкая версия романа, которая затем была переведена на польский язык, а в 1677 году «преводник Иван Руданский» переложил роман с польского на словенский, и с Мелюзиной познакомились московиты.

Все эти премудрые разсужденiя казались Доротее чем-то вроде тяжелых рулонов бархатной материи, из которых бабушка собиралась настричь лоскутов, чтобы потом сшить свою новую куклу – по имени Мелюзина.

Доротея выписала на листок имена «Мелюзина», «Лузиньян». Затем взялась за польскую книгу о Мелюзине и сразу вычитала целую кучу любопытных подробностей, которые бабушка не захотела даже пустить на отделку.

Книга начиналась так:

ИСТОРИЯ БЛАГОПРИЯТНА О ДОСТОСЛАВНОЙ МЕЛЮЗИНЕ

Сердца людские безрассудны,

Предостеречь безумцев трудно,

И тот, кем восхищался свет,

Глядишь, погиб во цвете лет.

Советы пропадают втуне!

Кого капризная Фортуна

Превыше прочих вознесла,

Тот, возгордясь, не видит зла,

Что у подножья копошится,

И зависти нимало не страшится.

А между тем враги не спят,

Им душу гложет смрадный ад,

Их зависть ест, как ржа металл.

О, если бы счастливец пал!

И вот, собравшись вместе все,

Они висят на колесе,

Цепляются за обод…

Ах, был бы только повод,

Чтобы счастливец и гордец

Обрел плачевнейший конец!

Труд ежедневный, ежечасный,

Хоть злой, но вовсе не напрасный:

Вот колесо уж подается,

Вперед, назад… Вот раздается

Ужасный скрежет, скрип и хруст!

Их испугался б и Прокруст!

Бежал, свое оставив ложе!

Увы! Ведь мы бежать не можем,

Мы предоставлены судьбе,

Врагам с друзьями и себе.

Здесь всяк нам гибелью грозит,

Всяк извести нас норовит,

И, безрассуднейший бедняк,

Ты сам себе есть лютый враг,

И лишь на Бога упованье.


Начнем теперь повествованье.

Был в Пуату преславный граф.

Высокий рост, любезный нрав,

Отважен, набожен, пригож –

Ну словом, всем он был хорош!

Душою щедрый, граф Эймер

Вассалам подавал пример

В своей сверкающей броне

В турнире или на войне –

Везде владыка Пуату

На самом лучшем был счету.

Прекрасней рыцаря не знали!

Дни проводил он без печали

Среди охотничьих затей.

Но не дал Бог ему детей.

Однако ж граф живет не тужит,

Ему племянник верно служит,

Сын разлюбезнейшей сестры –

Той, что скончалась до поры.

Племянник уродился в дядю –

Заметит это всякий, глядя,

Как, дружные между собой,

Бок о бок мчат они на бой.

Вассала нет у графа лучше,

Они повсюду неразлучны.

Короче молвить: Раймондин

Был графу Пуату как сын.

Вот как-то раз они в субботу

Отправились со свитой на охоту.

Трубят рога, несутся кони

Через поля, по горным склонам

В густой непроходимый лес –

Туда, где только что исчез

Олень-красавец с белой шерстью.

Догнать его – вот дело чести!

Эймер собаку взял в седло,

Пес рвется в дело, лает зло…

Вот средь кустов метнулась тень –

Бежит, спасается олень!

Все гуще лес, все глубже мгла…

Собаку граф спустил с седла,

Сам спешился, взялся за нож…

Недаром на него похож

Его племянник, Раймондин.

Он, свиту обогнав, один

В лесную чащу углубился

И в полумраке затаился.

Уж наготове крепкий лук…

Зверь не уйдет из этих рук!

Вот впереди он видит шевеленье,

И в то же самое мгновенье

Слетает с тетивы стрела.

Но что за жертву обрела

Пчела с каленым этим жалом,

Что смерть несет верней кинжала?

О нет, не дикий зверь лесной

Пал под зеленою листвой!

Смертельно ранен граф Эймер!

Уж свет в глазах его померк,

Уже над ним склонилась смерть…

Спеша добычей овладеть,

Из чащи вышел Раймондин.

Убитый граф лежит пред ним!

От ужаса, от состраданья

У Раймондина пресеклось дыханье.

Тот, кто на свете всех дороже

Был юноше, – убит… О Боже!

Как это вышло? Вот беда!

Бывало ль горше? Никогда!

Кровь, смерть! Ужасная картина!

Тут страх окутал Раймондина:

А что как скажут, будто дядю

Он застрелил наследства ради?

Не рассудив, оружье вынут

И жизнь любезную отнимут?

В каком-то диком исступленье

Он принял быстрое решенье:

Бежать, бежать скорей отсюда,

Подальше от беды, покуда

Его здесь не застала свита.

Простился с дядею убитым

Наш Раймондин – и в путь-дорогу,

Себя препоручивши Богу.

Вот ночь сгущается над лесом.

Нет больше сил… Он под навесом

Еловых веток прикорнул

И тотчас замертво уснул.


И так далее, а дальше ему повстречалась прекрасная Мелюзина, и она спросила: «Хочешь, я буду твоей женой?», а Раймондин ответил: «Конечно, хочу!», и они стали мужем и женой…

Варшава и женщина

Подняться наверх