Читать книгу Украденные мечты. Триптих - Елена Касаткина - Страница 6

Часть первая Глава 3

Оглавление

Пятница. С 8 этажа город как на ладони. Город не желает засыпать рано. Призывно мигают сиреневые фонарики «барного» квартала. Несколько раз вспыхнул фейерверком городской парк. Хрустально сияет остроконечная высотка на Девицкой площади, и будет сиять всю ночь. Сосед Саша играет Рахманинова: бессонница, наверное. Ну и вино. В общем, всё как обычно. И небо… Небо обещает назавтра красоту, ясность и обновление. Весна — лучшее лекарство и прививка от грусти.

Из ресторана «Ивушка», который в народе называли «Пивнушка» вышли три девицы. Остановились, закурили. Дальнозоркие глаза Козетты Жоржевны Лошидской даже с 8 этажа разглядели рябое лицо одной из них, фиолетовую чёлку другой и аккуратную стрижку «под паж» — последний писк моды, у третьей. А ещё короткие, чуть закрывающие попу юбки и тонкие водолазки, с изображением каких-то иностранных музыкантов. Каких именно, Лошидская разглядывать не стала, иностранные музыканты преподавательницу пения не интересовали. А вот туфли чешской фирмы «Цебо» на одной из девиц — очень даже.

Всех троих Лошидская узнала. Все три девицы когда-то были её ученицами. Славич, Штанова и Филькина. Выросли девочки. Из прыщавых отроков, из гадких утят, вымахали в лебедей. Не во всём прекрасных, но достаточно зрелых. Особенно Славич и Штанова — сисястые, мясистые. Филькина рядом с ними тростинка. Тоненькая, плоская, ножки длинные, стройные… Ну на таких-то каблуках… В таких-то туфельках фирмы «Цебо». Лошидская вздохнула.

Саша закончил «Сонату №1» и заиграл «Салонные пьесы». По количеству фальшивых нот Лошидская сделала вывод о степени опьянения соседа, покачала головой и снова посмотрела вниз. Девушки продолжали курить, перебрасываясь короткими фразами. Докурив сигарету, Славич вытянула губы куриной гузкой и выпустила последнюю струйку дыма в рябое лицо Штановой. Штанова громко выругалась, разбавляя матерные слова обычными. Все трое рассмеялись. Музыкальный слух Лошидской различил тональности: Славич и Штанова хохотали, Филькина хихикала. Минут через пять из «Пивнушки» вышла компания молодых людей и окружила девушек.

Саша ударил по клавишам с такой силой, что у Лошидской зазвенело в ушах.

— Это невыносимо, — Козетта Жоржевна тяжело задышала. — Рахманинов этого не заслуживает.

Она запахнула халат и с боевым настроем вернулась в комнату. Схватив со стола нотную тетрадь, перелистала страницы.

— Ну вот же, вот. Три бемоля, три.

В ответ за стеной снова громыхнул ухо режущий аккорд.

— Ну что… Что он делает?! Левая — диез… левая, а правая — бемоль. — Прихватив тетрадь, Лошидская направилась в прихожую.


***

Выходные — маленькая передышка между буднями, наполненными делами и открытиями, неудачами и победами, тревожными и внушающими надежду новостями, расставаниями и новыми встречами. Днём можно сходить в кино, вечером погулять в парке, а перед сном в постели почитать книжку.

В дверь забарабанили.

— Коля, когда звонок сделаешь? — Есения Петровна отложила пяльцы и поднялась.

— Завтра, — раздалось из кухни.

— Что ты меня всё завтраками кормишь? Скоро дыру в двери пробьют.

Есения Петровна щёлкнула замком. Тёплый ветерок сквозняком ворвался в квартиру.

— Таня?! — Есения Петровна отступила, пропуская позднюю гостью в квартиру. — Что-то случилось?

— Случилось, — выдохнула Онегина, раздувая ноздри и принюхиваясь. — Как у вас вкусно пахнет. У вас всегда вкусно пахнет.

— Это я торт пекла. Будешь?

— Не откажусь, — обрадовалась Таня, и её встревоженное лицо расплылось в улыбке. — Вот у кого другого отказалась бы, но от ваших, Есения Петровна, тортиков отказаться невозможно. Какой на этот раз? — поинтересовалась Таня и прямо из прихожей направилась в кухню.

— «День и ночь»… — крикнула ей в спину Есения Петровна и направилась в комнату дочери.

Услышав голос подруги, Лера вложила в книжку закладку и встала. Мать заглянула в комнату, когда Лера натягивала поверх ночнушки трикотажную кофту.

— Там твоя Танька пришла. — Голос матери слегка раздражённый. — Не знаю, что там у неё случилось, но нюх на тортики у твоей подруги отменный.

Когда Лера с мамой вошли в кухню, Таня наливала в чашку чай, на тарелке рядом уже лежал увесистый ломоть полосатого бисквита.

— Тань, что случилось? — Лера остановилась у двери.

— Сейчас. — По-хозяйски поставив чайник на плиту, Таня прошла к буфету.

Лера удивлённо следила, как внимательно подруга перебирает в ящике чайные ложечки. Вынув одну и, покрутив её перед носом, она поморщилась и кинула её в раковину. Полезла за другой. Следующая ей тоже чем-то не понравилась, и она положила её обратно. Погремев ложками, наконец, достала позолоченную, удовлетворённо хмыкнула и повернулась.

— Людка пропала.

— Как пропала?! — Лера опустилась на табурет рядом с отцом.

— Исчезла. — Таня взгромоздилась на стул и вдавила ложечку в торт, отрезая от бисквитного куска порцию поменьше.

— Как?

— Непшиша ношевать, — чавкая, прошамкала Таня. Проглотив, добавила: — Мать её звонила, спрашивала, не у меня ли её дочь ночует?

Таня отделила ложечкой ещё кусочек.

— И что ты сказала?

— Господи, Лера, что за глупый вопрос? Сказала, что нет. И что вообще её с пятницы не видела. И ты тоже, потому что мы с тобой вместе выходные провели.

— Ох! — Есения Петровна схватилась за сердце. — Ужас, какой!

— А вы чего переживаете? — Таня с усердием выскабливала размазанный по тарелке крем.

— Ну, как же, Танечка, я ведь тоже мать. Представляю, что сейчас чувствует Элеонора. Вы ведь всегда вместе, а если бы… — Есения Петровна поморщилась. — Таня, возьми ещё кусок, не скабли.

— А можно? Ой, спасибо, тётечка Еся. Как я ваши тортики люблю.

— Ещё раз назовёшь меня тётечкой…

— Не буду… не буду. — Таня отмахнула от торта нескромного размера кусок. Врезалась в него ложкой и замерла. — Нет, знаете что, Есения Петровна, можно я этот кусочек заверну папе.

— Ешь, — махнула рукой Есения Петровна. — Я ему другой кусок положу.

— Что же делать? — Лера растерянно взглянула на мать. — Мам?

— Может, в милицию сообщить? — предложила Есения Петровна.

— Успокойся, Еся. Ну что, Элеонора не знает, что делать? — Николай Васильевич отодвинул чашку. — Утро вечера мудренее. Завтра в школу придёте, а Людка ваша уже там… цела и невредима. Просто загуляла. Возраст такой.

— В том-то и дело, Коленька, что возраст такой — опасный.

Отец встал.

— Поэтому, пока совсем не стемнело, поторопилась бы ты, Татьяна, домой.

Когда дверь за гостьей закрылась, и Есения Петровна принялась убирать со стола посуду, Николай Васильевич, глядя на пустое блюдо, проворчал:

— Думал, с утреца с чайком кусочек наверну. Эх! А ведь большая уже, могла бы, и сама отцу торт испечь.


***

Всю неделю школа гудела, как пчелиный рой. Строились догадки и развивались домыслы. Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал. Больше всех знала учительница пения Лошидская. Неожиданно неприметная с виду училка по пению стала звездой школы. Обретя невиданную доселе популярность, «скучная обычка» Лошидская охотно делилась фактами, томно при этом опуская веки и загадочно щурясь.

— Вы уверены, что это была Люда? — допытывалась в очередной раз завуч Марина Леонидовна Дровосекова.

— Ну, конечно, глаза могли меня подвести, но слух… никогда.

— И курила?.. — недоумевала директриса — Белянчикова Лариса Васильевна. — Может, глаза всё-таки подвели, ночь ведь была?

— Да там у ресторана этого ночью как днём, я даже туфли «Цебо» на ней разглядела, — возмутилась Козетта Жоржевна, а успокоившись, покачала головой, — просто мы плохо знаем наших учеников.

К концу недели всё смешалось окончательно, о Филькиной стали говорить в прошедшем времени и полушёпотом.

В пятницу Люда появилась в школе с перебинтованной ногой. На вопрос Леры: «Что с тобой?» скупо ответила: «Повредила ногу». Стало понятно, что рассказывать даже подругам Люда ничего не хочет и не будет. На уроках она всё больше смотрела в окно, на переменах растворялась в толчее.

— Кажется, она нас избегает? — Лера грустно проводила взглядом спускающуюся по лестнице Людмилу.

— Тебе не кажется. А так и есть. — Таня закинула на плечо ремешок сумки. — Мы теперь ей не ровня.

— Она изменилась.

— Ты тоже заметила?

— Не знаю, что с ней произошло, но она стала другая. Повзрослела, что ли? Смотрит на нас, как на малолеток.

— Ага, типа она уже жизнь познала. Знаем мы эти познания — переспала с кем-то.

— Не знаю… — Лера покачала головой. — Может, что-то другое…

— Ну что ты её вечно защищаешь? Ты посмотри на неё внимательно. Она даже внешне стала выглядеть не так, как раньше. У неё же сисек никогда не было, а тут — О! — Танька обвела руками невидимые груди огромных размеров. — И жопа. Она же всегда доской была, а тут округлилась, обабилась. Точно тебе говорю: потеряла Людка свою невинность.

— А нога почему забинтованная?

— Для видимости. А может, и нет.


***

Вот оно — чувство, что ты всех победил. Мельницы сдались и, разбитые в хлам, перестали работать. Экзамены позади, аттестат выдан, выпускной оттанцован до отдышки, отгулян до рассвета. Наконец можно отдохнуть, уютно умостившись под деревом, на мягкой траве газона, перекусить помидоркой с яйцами и строить планы по поражению новых мельниц.

— Вот так бы плюхнулась в фонтан и жила бы в нём всё лето, — Лера сложила из газеты веер, помахала перед лицом. Полуденная лень постепенно овладевала телом.

Таня прищурилась, разглядывая позолоченную чашу, из которой хлестала подбрасываемая давлением насосов вода. Тонкие, похожие на серебряные нити струйки заманчиво посверкивали.

— А что?.. Выгнать нафиг голубьёв-засранцев и как бегемотик «плюх!»… Ляпота! — Таня откусила огурец, скривилась, ткнула огурец в кулёк с солью. Пожелтевший газетный лист прорвался, и соль высыпалась на траву. — Терпеть не могу огурцы без соли.

— А в Ленинграде дожди. Вчера мама дяде Вите звонила, у них двадцать три и дождик.

— Повезём им солнце и жару, — размахнувшись, Таня бросила огурец в кусты и поправила задравшуюся юбку. — А сколько твоему дядьке лет?

— Точно не знаю, тридцать семь, кажется. — Слова вязли в липком сонном мареве. Разговаривать не хотелось, язык еле ворочался, но приходилось отвечать.

— У… молодой… Ты его дядей зовёшь?

— Ну да. Он же мамин брат, хоть и двоюродный. Да я его видела раза два, не больше, когда он к бабушке Фросе приезжал. — Лера замахала газетным веером сильней, пытаясь разогнать вокруг себя желеобразный зной.

— Кто это — баба Фрося? — Нос и лоб Тани покрыли капельки пота.

— Мать его, моя двоюродная бабка получается.

— Ну понятно, ты ему седьмая вода на киселе. — Таня приподняла подол, помахала, обнажив квадратные колени. — Красивый?

— Кто?

— Дядя Витя твой.

— Ну… — Лера задумалась. — Симпатичный. Правда, у него лысина. Но такая… на макушке… И усы.

— Бабник! — Таня ломано загоготала. — Помнишь анекдот про попугая, который кур…

— Помню, — перебила Лера. — Глянь, Белянчикова.

По аллее парка быстрым шагом двигалась белокурая женщина. Сведённые брови и застывший отстранённый взгляд придавали милому лицу директрисы тревожность. Она остановилась у фонтана, облизнула засохшие губы и подставила руку под струю воды.

— Бледная какая-то.

— Может, у неё тепловой удар? — Лера потянулась за бутылкой с водой. — Пойду дам ей попить.

— Из фонтана попьёт, — гоготнула Таня.

— Да ну тебя. — Лера встала и направилась к директрисе.

Через несколько секунд поднялась и Таня.

Набирая в пригоршню воду, Белянчикова обтирала мокрой ладонью лицо.

— Лариса Васильевна, хотите воды? — крикнула Таня издалека.

Директриса обернулась.

— Девочки? — Взгляд был странным, немного растерянным, немного озадаченным, будто она не узнавала, кто перед ней.

Лера протянула бутылку.

— Это чистая вода.

Директриса кивнула, взяла бутылку и отвинтила крышку.

— Случилось несчастье. — Она прильнула губами к горлышку и жадно глотнула. Сделав глоток, вернула бутылку Лере. — С Людой. Вы ведь дружили?

— Это было давно и неправда, — буркнула в сторону Татьяна.

— Да, — кивнула Лера. — А что с ней?

— Шилом пырнули… в живот. Я только из больницы. Положение тяжёлое, проткнули матку.

— Она выживет? — Лера схватила директрису за руку.

— Врач сказал, жить будет, а вот детей иметь… — Лариса Васильевна закрыла руками лицо. Поникшие плечи затряслись.

Все в школе знали, что у Белянчиковой нет семьи. Ещё в детстве врачи поставили ей диагноз — порок сердца, чем и приговорили к пожизненному одиночеству. Возможно, информация эта была неверной, но другого объяснения, почему у молодой и красивой женщины нет ни мужа, ни детей придумать не могли.

— А кто пырнул? Поймали?

— Вроде да. — Белянчикова вытерла заплаканные глаза. — В ресторане приревновал кто-то из кавалеров, я точно не знаю.

— Ну понятно… в ресторане… где ещё. Сама виновата, связалась со Штановой и Славич, и понеслась весёлая жизнь…

— Таня! Прекрати! — Лера шлёпнула подругу по спине. — Она в какой больнице?

— В городской. — Директриса всхлипнула.

— Мы сходим.

— Не надо. К ней никого не пускают. С ней мать. Меня не пустили. — Лариса Васильевна вынула из кармана платок и обмакнула в чашу фонтана. — Врач сказал, как минимум две недели её не беспокоить. Позже сходите.

— Ха, через две недели мы уже в Ленинграде будем. — Таня горделиво выпрямила спину.

— В Ленинграде? — удивлённо посмотрела на неё Белянчикова.

— Ну да. Поступать едем. В университет.

— В университет? Ты? — с недоверием взглянула на свою ученицу директор.

— Мы, — Татьяна обиженно поджала губы и прижалась плечом к Лере.

— А! — Белянчикова рассеянно кивнула. — В добрый путь.

Украденные мечты. Триптих

Подняться наверх