Читать книгу Иван-царевич и белый сов - Елизавета Соболянская - Страница 10

С осликом Иван справился к исходу третьего дня. Ехать куда-либо было уже поздно, так что, объяснив хозяйке немного изменившиеся принципы управления и подпитки, царевич пошел в баню. Долго там парился, нахлестывая себя веником, обливался водой, запаренной на семи травах, пил душистый смородиновый квас, восстанавливая потраченную ману. Малый рабочий кадавр был не только серьезно запущен – ему требовалась подзарядка, и царевич, помня о том, что несчастная ведьма способна целую деревню со свету сжить, выложился на пределе возможностей, возвращая жене и дочери гончара такого нужного в хозяйстве бессловесного помощника.

После бани он нехотя похлебал ягодного киселя с оладушками и завалился спать.

А ночью к нему опять прилетела Жар-птица и похвалила человеческим голосом. Потом погладила крылом по щеке и сказала:

– Дальше поезжай, Иван, дальше. Да не торопись, под ноги смотри!

Проснулся царевич полным сил. Простился с хозяйками, вывел из стойла своего Сивку и неспешным шагом поехал в сторону столицы. Ехал аккуратно, внимательно глядя по сторонам. Коли уж птичка сказочная во сне явилась – что-то будет.

До самого полудня царевич ехал без происшествий. Любовался полями да рощами, а как солнце высоко встало и дорога опустела, Сивка-Бурка притормозил.

– Что там? – Иван свесился с седла и замер. В серой пыли лежало перо. Тонкое, изящно изогнутое и словно выкованное из золота с алыми проблесками красной меди. – Ого… – царевич молча изучал улику. Выходит, Жар-птица не просто так во сне ему явилась? – Как ты думаешь, Сивка, брать или не брать?

Кадавр не был снабжен мощным интеллектуальным блоком, но иногда Иван использовал его как своеобразную монетку – да или нет?

Конь мотнул головой, не то отгоняя слепня, не то ловя баланс, и царевич спрыгнул в серую пыль. Поднял перо и убрал в футляр к тестеру.

– Вот так. Пусть полежит, будет время – изучим! А теперь в столицу!

Почему-то Иван четко понял – больше тянуть не стоит, нужно ехать вперед и побыстрее!

К вечеру на горизонте показались островерхие крыши, золотые маковки церквей и дворцовые башенки.

Царевич оценил свой потрепанный вид, запылившегося кадавра и общую усталость организма, да и свернул к ближайшей деревеньке. Даже если постоялого двора не найдет – заночует у реки или у бабки какой. Выспится, вымоется и уж тогда въедет в Златоград, как положено царскому сыну.

У околицы его встретил мальчишка-нищий. Он сидел у ворот и ныл противно-звонким голосом:

– Копеечку! По-ода-а-а-ай-те-е-е копе-е-ечку!

Иван остановился в изумлении. Сколько он ехал по Златогорью, нищих не видал. Были какие-то потрепанные путники, богомольцы, просто бредущие куда-то бедно одетые люди, но чтобы вот так, прямо просить? Да еще у столичных ворот?

Однако, пока в мыслях зрело удивление, рука сама нырнула в кошель и кинула в щербатую деревянную чашку пятачок.

Мальчишка поднял белесые незрячие глаза и вдруг совсем другим голосом – взрослым, усталым – сказал:

– А, царевич, щедрый ты и добрый, смотри, как бы на твоей доброте не прокатились те, кому и копейки нищему жалко!

А через миг мальчишеский звонкий голос затянул:

– Ой, спасибо, добрый человек, век помнить буду!

Иван и сам не понял, как пришпорил Сивку и въехал в город.

Столица за минувшие годы сильно изменилась. Окраины будто просели. Темные от недавнего дождя крыши облезли, заборы покосились, зато впереди, на “Боярской горке”, дома сверкали благородным осиновым серебром, а кое-где и червонным золотом дубовых крыш.

Иван хмурился.

Столица его детства выглядела иначе, но… может ли он предъявить отцу и братьям какие-то претензии? Он жил в другом государстве, получал содержание, проблем и забот Тридевятого знать не знал и ведать не ведал.

Ладно, дело к вечеру, пора постоялый двор сыскать…

Посмотрев по сторонам, царевич заметил вывеску с большим котлом, принюхался – пахло пряностями и мясом, ворота выглядели крепкими и новыми, так что Иван подъехал ближе и решительно въехал в распахнутые ворота.

Навстречу выкатился кругленький, словно сдобный хлебец, хозяин. В чистой белой рубашке, в смешных кожаных туфлях с загнутыми носками. Он кланялся, радовался новому гостю и многословно извинялся за то, что еда еще не готова, зато расписывал, какой будет плов и сколько из того котла насыплют гостю.

Иван в ответ только усмехнулся – видел он велеречивых восточных купцов в Златогорье. Случалось покупать у них редкие ингредиенты для маготехники, да то же минеральное масло или шелковые ленты для шлейфов… В общем, знал царевич, как унимать цветистое восточное красноречие.

– Уважаемый, мне нужна купальня с горячей водой и мылом. Чистая постель. И ужин. Вода горячая, постель чистая, ужин сытный. Без гурий, пери и прочих красавиц. Плачу серебряный, если все будет быстро.

Хозяин замолчал, недовольно зыркнул, повернулся к дому и заорал пискляво:

– Марджана, Марджана! Где тебя шайтаны носят, дочь упрямой ослицы! Иди сюда! У нас гость!

Со второго жилья выглянуло недовольное девичье личико:

– Что вы так кричите, отец? Я все слышала! Сейчас все будет, уже постель заправляю! – девушка тряхнула длинными косами и скрылась. Хозяин трактира погрозил ей кулаком, но молча – похоже, дочь была его единственной работницей.

– Уважаемый, куда я могу поставить коня? – спрятал усмешку Иван.

– Э-э-э, вон там конюшня и мальчишка при ней! Ступай, ступай, скоро плов кушать будем!

Пока царевич обихаживал Сивку, ему действительно приготовили купальню с чуть теплой водой, бруском мыла и потертым полотенцем. Иван не привередничал – помылся, сам прополоскал в тазу дорожную одежду и белье – благо лето, все сохнет быстро. Потом он, завернувшись в простыню, сидел на веранде с хозяином, ел плов и слушал столичные новости.

Узнав, что гость прибыл аж из Златогорья, толстячок вывалил на Ивана все, что знал: и про заточение царицы, и про гулянки старших царевичей, и про то, что царь-батюшка зело задумчив стал и мечтателен и отчего-то сыновей приструнить не может.

– А про меньшого царевича что у вас болтают? – осведомился Иван, запивая противный вкус зеленым чаем. Ой, зря он попросил хозяина новостями поделиться. Кисло от них стало!

– Меньшой? А он жив разве? Слыхал, погиб младший царевич, оттого и царицу в монастырь сослали.

Иван постарался разжать стиснутые зубы. Вот, значит, как. Стоило младшему нелюбимому сыну уехать на учебу, как его мертвым объявили? Зачем? Трон ему и так не светил, да и не нужен. Не собирался Иван братьям или отцу мешать, хотел в Тридевятое маготехнику принести, и только. Труд людям облегчить, радости добавить…

Только ведь писала ему матушка! Нечасто, но писала! Про цветы свои в садочке рассказывала, про полезные травы, что выращивать научилась да микстуры из них варить людям на потребу. Выходит, и это ложь? Или…

Глянул царевич на девицу, что чай разливала, и спросил:

– Марджана, скажи мне… что мать может сделать для своего ребенка?

– Все, – просто ответила девушка.

– Даже солгать?

– Даже преподнести ложь как правду, – кивнула смуглянка.

– Спасибо! – Иван одним глотком допил чай и отправился спать.

Всю ночь ему снился не царский дворец, а тесная, увешанная травами келья. И мать – не в царском уборе, а в простом сером платке и сером платье, сидящая над толстой книгой. Так матушка в монастыре? И травы… выходит, в письмах правда была… Только не та…