Читать книгу Огни невидимых дорог - Елизавета Владимировна Крестьева, Елизавета Крестьева - Страница 4

В воскресенье, как и было задумано, Семён появился в Доме творчества в качестве почётного гостя.

Три подруги притулились в дальнем уголке кухни-столовой, около самовара.

– Ну, ты и тихушница! – прошипела Нинка Ире на ухо. – Какие у тебя друзья, однако, интересные!

– И я не припомню, чтобы ты про знакомых режиссёров рассказывала, – сказала Аня, задумчиво разглядывая Семёна.

Ирина устало вздохнула. Похоже, её подружки так и не дадут послушать, о чём говорит с молодёжью Семён. А ей, правда, было очень интересно…

– Говорю же, не знала я, что это тот самый Семён, с которым я в школе училась, – она вытянула шею, чтобы лучше видеть. – И давайте уже послушаем, а?..

– Нет! – громко рассмеялся Семён. – Если вы думаете, что режиссёры много зарабатывают, вынужден вас разочаровать. Это вообще профессия для редких сумасшедших вроде меня, которым не по душе нормальная размеренная жизнь. Нет, если в рекламе или там шоу снимать, то ещё туда-сюда…

Девять подростков плотнячком сидели вокруг могучей фигуры Семёна и осаждали его вопросами.

Взрослые, в основном женщины, расположились по другую сторону стола и почти не вмешивались в разговор. Решили перед этим, что организуют угощение и чай, и пусть всё течёт непринуждённо. И подростки не преминули этим воспользоваться.

Довольный Ромка нарезал круги вокруг беседующих и снимал на смартфон.

– Да они всё равно про деньги да славу болтают, – недовольно фыркнула Аня. – Про Дальний Восток хоть кто бы заикнулся… хотя бы Пашка… я была о нём лучшего мнения.

– Да ладно, что ты разворчалась, – хихикнула Нинка. – Правильно, про деньги в первую очередь надо спрашивать. Нормальные современные подростки!

– Да тише вы! – не выдержала Ирина и хлопнула по столешнице.

Семён бросил взгляд в их сторону, только сейчас увидел Ирину, и лицо его просияло. Ирина залилась краской и робко помахала ему. Семён подмигнул ей и вернулся к разговору.

Аня и Нина обменялись изумлёнными взглядами.

Ирина обречённо подумала, что теперь милые подруги вытряхнут из неё душу и все потроха заодно, пока она всё не выложит про Семёна…

И неожиданно она осознала, что про первую любовь не рассказывала вообще никому.

Кроме бабушки. Бабушка так поддержала её, когда…

Когда…

… Уже давно стемнело, было морозно, несмотря на середину апреля, и по чернильным улицам плыл гулкий колокольный звон.

Пасха. Вот-вот начнётся крёстный ход…

Ирину трясло от непередаваемо мучительных подавляемых эмоций, и она не смела поднять глаз на Семёна.

– Ты взрослая умная девушка, а позволяешь себе увлечься такой ерундой, – холодно говорил он, и этот холод сочился в самое сердце, смешиваясь с ледяной весенней сыростью, вымораживая в её жилах кровь и саму жизнь…

Она никак не могла поверить, что это тот самый Семён, который не мог запомнить простенькое стихотворение, чтобы прочитать его с новогодней сцены, только потому, что она была рядом…

Тот Семён, который прыгнул с ней с обрыва в глубокий снег, который твердил ей, что любит её больше жизни… Тот Семён, от чьих поцелуев она почти теряла сознание…

Их новогодняя сказка длилась до самого Крещения.

А потом он пропал. Совсем.

Перестал заходить и звонить, в школе демонстративно не замечал.

А потом стал встречаться с одной из прежних пассий.

Ира ничего не понимала, а в сердце словно всадили длинный зазубренный нож. Иногда она оборачивалась и смотрела вниз, боясь увидеть капли крови… Она проходила с этим ножом до самой весны, так и не решившись подойти и спросить, что случилось.

И только накануне Пасхи…

Потом, много позже, она всё пыталась понять, как вообще на это решилась.

Наверное, всерьёз боялась сойти с ума.

Уже поздним вечером трясущейся рукой она нажала кнопку звонка его квартиры.

Она помнила как сейчас, пронзительный взгляд, буквально приморозивший её к полу.

Прошла вечность, и, наконец, он неохотно проворчал, что сейчас выйдет. Даже не пригласив войти…

И вот, на стылой улице, недалеко от церкви Николая Чудотворца, он распекал её, словно строгий воспитатель провинившуюся детсадовку. И даже фонари, казалось, светили холодно и осуждающе…

– Как ты не понимаешь, что глупо тратить жизнь на сказки!.. У меня впереди Москва и чёткие планы на жизнь. Я буду учиться и добиваться, чего хочу!.. А ты заладила: поместье, гектар!.. Совсем ты съехала на этих книжках! Ирка, ну приди же в себя, наконец! Ты выдумала воображаемый мир, погрузилась в иллюзию, а мне оно нафиг не нужно! Я в твой мир не пойду!..

– Почему… – она уже не скрывала слёз, – почему ты считаешь, что мы… что я не смогу создать поместье?.. Почему ты считаешь, что эта мечта недостойна, чтобы к ней стремиться?.. Почему сказка?.. Что в ней нереального?..

Семён раздражённо фыркнул и сунул руки в карманы тяжёлой кожаной куртки.

– В общем так, Ирина. Что было, то было. Ты знаешь, я очень устал. Все девчонки… это всё одно и то же… проходили сто тысяч раз. Давай расстанемся друзьями и… можно, когда я буду приезжать во Владик, я иногда буду заходить к тебе?.. Ну, просто… пообщаться?..

Он вдруг смутился, опустил глаза, из голоса исчез лёд.

На какую-то секунду ей показалось, что ему так же чудовищно больно, как и ей.

И ещё он почему-то страшно злился.

И хотелось взять за руку и спросить… но больше не было сил.

Она и так держалась на ногах почти чудом.

– Будь счастлив, – прошептала она пересохшим ртом. – Не провожай, я дойду сама.

– Пока, – растерянно пробормотал он вслед.

Она не помнила, как добралась до дома.

Вовсю звонили колокола…

А через несколько дней она попала в больницу с воспалением лёгких. А потом бабушка, несмотря на робкий родительский протест, увезла её, ослабленную и измученную, в санаторий.

Когда Ирина вернулась в конце мая, чтобы пройти аттестацию, то краем уха услышала, что Семён Михайлов, сдав выпускные экстерном, уехал поступать в Москву.

Вот так всё и кончилось… шестнадцать лет назад.

– Семён Егорович, а правда вы хотите снять фильм о Дальнем Востоке?

Вот оно. Наконец-то!.. Аня, Ирина и Нина превратились в слух и даже подались вперёд.

Семён откинулся на спинку лавки, почему-то снова устремил взгляд на Ирину, и губы его тронула лёгкая мечтательная улыбка.

– Да… Я иду к этому уже много лет. Знаете… – он обвёл рассеянным взглядом аудиторию и сказал, словно ни к кому не обращаясь, – когда-то я больше всего на свете мечтал уехать в Москву и сделать головокружительную карьеру…

Я уехал в Москву. Поначалу мне всё казалось чудесным, необыкновенно интересным. Меня подхватило этакой… развесёлой волной. Я жил, как в тумане. Даже жениться успел, шумно, весело, с присвистом. Всё складывалось, как я и хотел. А потом… я как-то проснулся и понял, что мне больно.

Ирина услышала тяжёлый болезненный стук и не сразу поняла, что это колотится её собственное сердце.

– Я понял, что потерял родину, – тихо продолжил Семён. – Что вся эта праздность и мишура, в которой я живу, не преодолеет моей тоски по дому…. По ночам мне снился океан и сопки. Я очень-очень захотел вернуться. Но тогда не мог. Я уже был плотно завязан и в учёбе, и в семье, и денег не было почти совсем. Тогда я почувствовал, что смог бы снять фильм о Дальнем Востоке, его жителях и его героях. Мог бы снять его так, чтобы люди плакали и гордились, и восхищались… Захотели бы приехать сюда – вместо Турции или Италии…

Он тяжело вздохнул в абсолютной тишине. Только одинокая проснувшаяся муха назойливо долбилась в стекло, да тихонько посипывал самовар.

– Но никто не стал бы снимать такой фильм, потому что тематика такая не востребована, а живые съёмки здесь – это запредельные средства. Поэтому пришлось расти на более простых вещах. Зарабатывать репутацию и имя. Мне повезло, я попал в студию к очень хорошему человеку, великолепному мастеру-режиссёру театра и кино Владиславу Тимофееву. Он меня очень многому научил. И режиссуре, и простым вещам – в том числе, как не сдаваться и идти к своей мечте… Вот и вы, – он подмигнул ребятам, восторженно ловившим каждое его слово, – найдите свою мечту и не сдавайтесь. Банально, знаю, но по-другому… это будет не жизнь. Это я точно знаю.

Семён поднял голову, посмотрел на Ирину. Синие глаза лучились мягкой теплотой.

– Не сдавайтесь. И всё получится. Правда, Ира?..

Все головы, как по команде, повернулись к ней.

Ира от неожиданности слишком резко дёрнула рукой и опрокинула сахарницу. Заливаясь краской и торопливо подбирая сахар ложечкой, она изобразила подобие улыбки…

Да что ж это такое?..

Аня улыбалась ей легко и светло. А Нинка-негодяйка ещё и подпихнула острым локтем в бок.

– Ира, Ира, расшевелись! – Ромка слегка потряс её за плечи. – Ну что ты, как рыба замороженная?..

– Полегче, Роман Сергеевич, – в голосе Семёна неожиданно прорезался холод.

Роман, Ирина и Семён стояли на холме с беседкой, откуда открывался вид на Родняки. Здесь планировалось начинать пробные съёмки Ромкиной передачи. В беседке тихо маялись двое парней с владивостокского телецентра.. Присутствие знаменитого режиссёра, очевидно, лишало их присутствия духа, и они скромно ждали, пока Роман уговорит Ирину начать…

Ирина не спала ночь, а теперь ощущала себя беспомощной марионеткой под чёрным прицелом глаза кинокамеры. Её почти ощутимо трясло… Зябкий ветерок норовил пролезть под тёплый меховой жилет, растрёпывал тщательно расчёсанные волосы. Она совершенно забыла, как складывать из букв слова, а из слов – предложения.

Чего хотят от неё все эти странные полузнакомые люди?.. Почему один из них так бесцеремонно трясёт её?..

Семён одним движением отодвинул от неё растерявшегося Романа. Тяжеленная рука легла ей на спину, пальцы крепко сжали плечо.

– Если ты так будешь обращаться со своими подопечными, – сурово сказал Семён, – никогда не добьёшься успеха. Тебя не будут уважать. А если тебя не будут уважать – ничего, кроме халтуры, не снимешь. Пойдём, Ира.

– К-куда? – её зубы выбили недоумённую дробь.

– Да вон, в рощицу прогуляемся, – мягко ответил Семён, и его рука ещё потяжелела. Ей казалось, ноги сейчас предательски подкосятся, и она упадёт. – Мы ненадолго. Погуляйте пока, ребята. Ракурсы попробуйте, то-сё…

В лесочке Ирину немного отпустило.

Она присела на поваленный ствол, машинально стягивая тонкие ажурные перчатки. Глаза её неотрывно смотрели в одну точку, руки с перчатками спрятались между колен в широких складках юбки. На скулах горели красные пятна.

Он стоял молча рядом, ощущая, как в груди что-то вязко течёт, словно перегретая на солнце смола. Он знал, что скоро будет больно… очень больно, и боль эта уже не пройдёт.

Да что там, она и не проходила никогда… Он просто когда-то умудрился её заглушить. Залепить, как рану пластырем, наслоениями новой жизни и новых воспоминаний. Надо сказать, это было надёжным средством. Проверенным…

Три с половиной года спустя после приезда в Москву, уже в начале романа с Ольгой, будущей женой, они развесёлой студенческой компанией отмечали Новый год на подмосковной даче…

Помнится, уже за полночь, Ольга утянула его на улицу, под свет фонарей и пушистый снегопад.

Она до безумия влюбилась в синеглазого верзилу с каких-то бешеных далей, с Дальнего Востока!.. Сколько сил она потратила, чтобы он хотя бы начал с ней целоваться!.. просто немыслимо. Он был какой-то… замороженный. Как тюлень. Там, на этом Востоке, наверное, все такие!..

Но уж она не сдастся и женит на себе этого холодного и необыкновенно притягательного парня. Ведь чудо, как хорош!.. Девчонки удавятся от зависти, особенно Ленка. А то всем глаза смозолила своим новеньким муженьком. Да только куда ему до Семёна!.. Тем более, все только и твердят, какой Семён талантливый и подающий надежды!.. А она всё-таки красавица и настоящая москвичка, не хухры-мухры!.. С квартирой!..

Вот как раз в холодном снегу, под ёлками, ему будет в самый раз целоваться. Пусть считает её романтичной любительницей природы. Ещё одно очко в её пользу!..

Она что-то щебетала ему, зазывно улыбаясь, но он тупо стоял и смотрел куда-то мимо. Крупные снежинки падали прямо на лицо, на глаза, но он даже не моргал.

Совсем, что ли захмелел?.. Вроде и не пил почти…

Ольга в недоумении проследила за его взглядом. Мохнатые заснеженные ёлки… и больше ничего.

В конце концов, Семён потянулся, стряхнул снег с еловой лапы, и на лице его появилась странная кривая улыбка.

– Семён?.. – робко спросила она, чувствуя себя очень неуютно. – С тобой всё нормально?..

Он повернул голову, и она невольно отпрянула. Глаза у него были дикие и больные, как у злющей бродячей собаки. Есть же такие собаки, с синими глазами?..

– Нормально, – улыбнулся он одними уголками губ. – Ты… иди в дом, Оля. Замёрзнешь. А я тут ещё постою… подышу. Голова у меня кружится.

В его словах и улыбке было столько безучастного равнодушия, что она не посмела спорить и уныло поплелась в дом.

А Семён стоял – вот прямо как сейчас! – ощущая, как льётся что-то обжигающе-горячее из груди… или сердца… или души, кто ж его разберёт!.. Ему хотелось потрогать грудь и убедиться, что дублёнка не напиталась горячим и мокрым. Но он сдерживался. Это уж ни в какие ворота!.. Ведь он пока ещё не свихнулся… или всё-таки свихнулся, просто ещё не понял?..

Вот ведь, понесла его нелёгкая на эту дачу, под эти ёлки!.. И Ольга ещё… ну дура-дурой!..

Из груди его вырвался тяжёлый горячий вздох.

Больно. Дышать больно. Заклубился в морозном воздухе пар.

Он давно был уверен, что всё там – в груди, запечатано наглухо. Что больше ничего и никогда не заболит. Не сорвётся…

Даже во Владивостоке, когда ездил к родным на каникулы, он как-то умудрялся не вспоминать об Ирине. Научился не замечать странный, тонкий, почти неосязаемый звук на самом краю сознания, проходя по памятным местам… Ничего не срывалось и не текло, не болело и не мучило. Было глухо и спокойно.

А тут… Снег, Новый год, еловые лапы… ладно хоть, кедры в Подмосковье не растут!.. И у Ольги глаза не зелёные… и волосы не вьются пушистыми мягкими волнами.

Ирина стояла перед его мысленным взором, совершенно реальная, живая, и на губах её блуждала знакомая, чуть растерянная улыбка.

Не мог он её забыть. Никак. Хотя, казалось, давно забыл, давно!.. Даже смеялся вполне искренне над глупой школьной любовью…

Рука машинально потянулась внутрь дублёнки, в пропахшее Ольгиными духами и его сигаретами тёплое нутро.

Чёрт, похоже, телефон остался в доме, в сумке… Хотя смешно – тогда у неё не было мобильника, а сейчас, если и есть – откуда ему знать её номер?..

Он знал: пока он дойдёт до дома, отчаянный сердечный вой успеет утихнуть. И он не совершит ничего опрометчивого. Такое размягчение мозгов, как сейчас, случалось слишком редко и лишь при особых обстоятельствах.

Дом светился через ёлки праздной желтизной окон, словно насмехаясь над ним.

Войди и забудь!.. Веселись и пей!.. Пляши и пой!.. Прочь печали и тревоги, молодой человек! Что тебе невнятная пигалица за десяток тысяч километров отсюда!.. Вокруг тебя целый рой столичных штучек, любую выбирай!..

Любую…

Ему не особо хотелось выбирать, и он, спустя полгода, женился на самой настырной и на далеко не самой умной Ольге. Зато красавице-москвичке с изумительной фигурой, личной квартирой и хорошими… связями.

Ох, и дурак он тогда был.

Ох, и дурак!..

Дядя с тётей, его московская родня, у которых он тогда жил, все уши ему прожужжали, какая Оля хорошая партия, как она поможет ему сделать хороший старт…

А ему было всё равно. Он учился, как проклятый, его по-настоящему интересовала только карьера. Он истово верил, что станет известным режиссёром…

Иначе, зачем всё?.. Дыра в груди, растерянные зелёные глаза, пушистые локоны в свете фонаря?..

И он… женился. Весело и разухабисто. Ему даже казалось временами, что он любит молодую жену. И когда она с ужасом сообщила, что беременна, его затопило самое настоящее счастье. Он долго не мог понять, почему Ольга мечется в панике и несёт несусветное: «аборт уже поздно, прозевала, дура!.. А искусственные роды – страшно, и больно, говорят, очень!..».

Помнится, когда до него дошёл смысл, он схватил её железными лапами за руки, прижал к стене и прорычал что-то страшное. Она так испугалась, что побледнела до синевы… и больше про аборты не заикалась.

Вот только стало ему казаться, что она начинает его ненавидеть.

Жизнь постепенно превращалась в кошмар. Роды прошли очень тяжело, и Ольга почему-то во всём винила его, Семёна, и беспомощного, слабенького малыша…

Те годы он помнил совсем плохо, словно сквозь мутную белёсую пелену. Но когда Максимке исполнилось два годика, Семён снял квартиру и подал на развод. Мальчик остался с ним. Матери он был не нужен. С Владивостока, продав квартиру, приехала мама Семёна, Милана Сергеевна, и вдвоём они поднимали ребёнка, как могли.

Семён души не чаял в сыне. Ольга же усиленно занималась построением новой жизни с очередным «подающим надежды», и вскоре новобрачные укатили во Францию, откуда Максимке на Рождество и день рождения стали приходить диковинные открытки с видами Парижа и замков Луары.

Но Семён был даже рад. Ольга не покушалась забрать Макса, а на остальное ему было глубоко наплевать.

Эти безумно трудные годы начисто стёрли из сердца и памяти «пушистые волосы-зелёные глаза». Он снова ощущал себя цельным и… пустым. Даже не так: монолитным, как бронзовая статуя. В душе больше ничего не ныло и не металось и, кроме любви к сыну и родным, ничто не давало тепла…

… А теперь, в дубовой роще, за тысячи километров от привычной и устоявшейся жизни, он смотрел на хрупкую, будто надломленную фигурку Ирины Протасовой, и снова хотелось потрогать свитер, боясь угодить пальцами в горячую сырость…

– Ира, – осторожно позвал он, наконец. – Хочешь, я поговорю с Ромкой, и он навсегда отстанет от тебя с этой передачей?.. В конце концов, вовсе не обязательно вдвоём её вести.

Она подняла на него измученные глаза.

– Нет-нет, что ты, – слабая улыбка тронула её губы. – Я ведь уже согласилась. Нельзя подвести людей. Мне уже легче, правда. Спасибо, что… дал мне передышку.

Она решительно поднялась. Подол юбки зацепился за сучок, они одновременно наклонились его освободить и стукнулись лбами. Семёна окутал лавандово-тёплый запах, и голова поплыла. Бормоча извинения, он с трудом нашарил возле бревна слетевшие очки.

А Ирина звонко рассмеялась, чуть не до слёз.

– Сёмка, – простонала она, отчаянно потирая лоб, – всё-таки хо… хорошо, что ты завтра улетаешь!.. А то жизнь слишком часто сталкивает нас лбами! Б-боюсь, я так долго не протяну!..

И снова её обуял приступ неудержимого смеха, в котором явственно слышалась нотка истерики.

Семён вздохнул. Он хорошо знал такой смех, нервную реакцию на стресс. Этим часто страдали начинающие актрисы. Тут главное, вовремя и осторожно вывести человека из смеха, чтобы он не сменился судорожными рыданиями.

Он мягко взял её за плечи, чуть притянул к себе. И тут же ощутил себя огромным неуклюжим кабаном. Даже подбородок остервенело зачесался под слоем двух… или уже трёхдневной щетины? Н-да.. расслабляет, однако, сельская житуха…

– Ира, я не буду говорить, что ты справишься… что у тебя всё получится, – сказал он. – Я просто дам тебе один совет. Совет бывалого… хм… работника кино. Я и так знаю, что у тебя всё прекрасно получится. Всё, что тебе нужно сделать – отнесись к этому, как к работе. Обычной, привычной, может, не слишком интересной, но нужной работе. Поверь, это так и есть. Никто не снимает всё сразу и набело. Ты быстро привыкнешь к камере, к Ромке. Тебе ещё понравится. С каждым разом, с каждой фразой будет становиться всё легче. Вот увидишь.

– Правда? – растерянные зелёные глаза, пушистые локоны чуть шевелятся от ветерка…

Одно сплошное дежавю и промокший насквозь свитер.

– Так всё просто?..

– Пойдём. Сама убедишься…

Он спрятал в своей ручище её маленькую ладошку и вывел Ирину из рощи.

Около беседки, рядом с Романом, стояла Анна Филатова и пристально смотрела на них.

Ире отчего-то стало неловко, и она с трудом подавила желание выдернуть руку из Семёновой лапы.

И внезапно рассердилась. Да что ж это такое, в конце концов! Что она за мямля и рохля, почему всех безумно стесняется и боится!.. Вот наплевать на них всех, на их вечную бесконечную заботу! Как будто она дитё малое!

Она решительно вырвалась от Семёна и прошествовала в беседку, слегка отодвинув с порога изумлённого телевизионщика. Её сумочка лежала на столике. Она, насколько могла, невозмутимо, достала расчёску, зеркальце в берестяной оправе. Приведя себя в порядок, она вышла из беседки и встала рядом с улыбавшимся во весь рот Ромкой.

– Ну, давайте начинать. Я готова!..

Семён не принимал участия непосредственно в съёмках – ему это было неинтересно. Он пришёл, чтобы поддержать Ирину. А теперь, издалека, молча любовался ею.

Она создана для камеры, только не догадывается об этом. Есть люди, которых камера «не любит», заставляет казаться глупее, толще, некрасивее, чем они есть. И таких людей много… Большинство, если уж прямо сказать.

Но Ирина смотрелась и звучала, как… как скрипка Страдивари. Чистые и чуть строгие черты лица, изящная фигурка, нежная улыбка и хорошо поставленный голос. Камера выхватывала самую суть. И никакого грима. Природный яркий румянец словно подсвечивал изнутри её обычно спокойные черты…

Она звучала. Звучала…

Семён не удержался и всё-таки потрогал свитер. Сердито фыркнул и потряс головой. Ну, чисто кабан!..

Ирина, Роман и телевизионщики спустились с холма в поселение и исчезли за поворотом.

– В добрый час, Ирина, – пробормотал Семён им вслед. – В добрый час…

– Вы думаете, у неё получится, Семён?..

Он вздрогнул и обернулся.

Невысокая сероглазая женщина в серебристом кашемировом пальто стояла чуть поодаль. Он не услышал её лёгких шагов.

– Простите, я не хотела напугать вас, – мило улыбнулась она. – Меня зовут Аня. Мы с Ириной дружим много лет.

– Да, я знаю, – улыбнулся он. – Ирина, конечно, много рассказывала о вас…

«И о вашем муже», чуть не слетело у него с языка, но в последний момент он успел его прикусить… Муж этой женщины – какой-то местный олигарх. Так и оконфузиться недолго.

Но она, казалось, отлично всё поняла, потому что в глубине её глаз вспыхнули и тут же погасли весёлые искры.

Умная, с ноткой внезапного раздражения подумал Семён. Элегантная, женственная и очень умная. Такой тип дамочек он хорошо знал и разумно их опасался. Да у него и своя такая есть…

Или уже нет?..

Кто знает, может, Фаина тоже успела найти какого-нибудь «подающего надежды», пока он тут, на Востоке, дурью мается?

Он внутренне подобрался, но на губах заиграла добродушная улыбка.

– Я думаю, у Ирины всё отлично получится. Она очень хорошо держится и смотрится. Уж поверьте бывалому киношнику.

Анна задумчиво смотрела вдаль. Над серыми, с рыжиной, холмами, покрытыми щетиной дубов, лениво ползли тяжёлые облака, то и дело закрывая солнце…

Семён устал улыбаться. Ему хотелось, чтобы она ушла.

Уйти самому?.. Но ведь не просто так к нему подошла эта Серебряная Леди…

Иногда по старой, ещё юношеской привычке он придумывал прозвища всем встречным-поперечным. Будто коллекционировал персонажи для будущего фильма-фентэзи…

– Она очень хрупкая, Семён, – неожиданно произнесла Анна, и руки её спрятались глубоко в карманы пальто. – Её легко ранить.

И посмотрела ему прямо в глаза.

Его рука машинально потянулась к очкам. Тьфу, зараза!.. Везёт же ему на этаких штучек!

– Почему вы мне это говорите? – он держался спокойно, внутренне борясь с острой неприязнью.

Всего двумя фразами она ударила его точнёхонько в то самое, больное и горячее, где-то под свитером и курткой!.. Сейчас опять потечёт… Вот, ведь!..

Анна молча изучала его, и ему всё больше становилось не по себе.

– Я бы не стала этого говорить, – наконец, ответила она, – но Ирина только недавно пережила… ну, как сказать… – она немного смутилась и зарылась носом в шёлковый шарф. – Несчастную любовь. Вы… пожалуйста, не играйте с ней.

– Я вообще-то завтра улетаю, – холодно ответил Семён, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить. – И даже не знаю, вернусь ли. Мы с Ириной просто старые знакомые. И я не собирался…

– Вот и хорошо, – вдруг перебила она. – Извините, Семён. Я понимаю, что веду себя не слишком… тактично. Но Иру я знаю давно и очень люблю. Она беззащитна, Семён. Совсем беззащитна… – она глубоко вздохнула. – Простите ещё раз, мне пора. До свиданья. И удачи в вашем прекрасном деле. Желаю вам… вернуться.

Она мило улыбнулась, подняв голову – он был намного выше.

– До свидания, – буркнул Семён, всё ещё злясь. – Спасибо.

Анна лёгкими шагами почти сбежала с холма. Лёгкий ветер трепал концы белого с сиреневым узорчатого шарфа.

Ох, и интересные персонажи населяют этот посёлочек!.. Кажется, Ирку здесь нехило охраняют.

Но вообще-то – слава Богу!

Ведь она действительно… действительно…

Тяжёлыми шагами он побрёл обратно в лесок, где они недавно были с Ириной. Вот и поваленный ствол, на котором она сидела.

Семён осторожно опустился. Руки ощутили сырую шершавую прохладу. Приятно пахло влажной землёй, прелой прошлогодней листвой. Тенькали и посвистывали птички, радостно, хлопотливо. По-весеннему…

Он сидел, стараясь не думать ни о чём и ни о ком. Словно он сам – всего лишь старое замшелое дерево, и есть только он, лес вокруг, весенняя сырость, и робкие первые цветочки меж узловатых корней…

Под очками вдруг засвербело, защипало. Он долго тёр их платком, и неожиданно из груди вырвался всхлип.

Целая гамма странных, недопрожитых и недопонятых чувств ударила изнутри, как кулаком, выбила какие-то невидимые, наглухо притёртые пробки. И Семён, не выдержав, разрыдался, уткнувшись в сжатые кулаки…

Он был дома… впервые за много лет. На родине…

Но во Владивостоке он так и не ощутил того, о чём мечтал все эти долгие московские годы. Город сильно изменился со времён его юности. Мама давно перебралась к нему в Москву, отца не стало ещё раньше.

Там, в Москве, ему казалось, что, как только он приедет на Восток – навестит всех старых друзей, но, побывав лишь у троих, Семён ощутил, какая огромная пропасть их разделяет. Ножом по сердцу резало то, что его теперь воспринимали только как знаменитость. Перед ним заискивали, старались всячески угодить. Было противно и неловко…

И даже море, его любимый Тихий океан словно потерял краски. Прежняя манящая даль казалась обыденной и плоской. Солёный ветер не волновал душу, а раздражал промозглой сыростью. Помнится, он сидел на некогда излюбленном пирсе, наблюдал за вечно голодными крикливыми чайками, а в сердце тоскливо билась одна нота: «Всё не то… Всё не так… Зачем я здесь… Зачем всё?..»

И он уже совсем засобирался обратно в Москву, как его настигли журналисты с местного ТВ. Было бы невежливо отказаться от интервью, хотя он постарался отделаться туманными фразами и ничего не значащими обещаниями. Уж в этом он был дока!

Но когда в коридоре телецентра в него врезалась Ирка, его унылая реальность взвилась на дыбы.

В тот же вечер, выйдя на гостиничный балкон, он втянул носом воздух, чётко различил в нём морские ноты… и губы его растянулись в улыбке.

И глазом не успев моргнуть, он обнаружил себя в посёлке со смешным названием «Родняки». Сначала в Иркином вагончике, а потом в бревенчатом домике с очень колючей ёлочкой под окном. Елочка тоже пахла – смолисто и зазывно, словно намекая, что в жизни ещё осталось кое-что интересное!..

И в этом домике ему вдруг стало так хорошо, как не было… сколько?..

Шестнадцать лет?..

И когда он болтал с молодёжью в Доме творчества, делясь мечтами и надеждами, его неожиданно захлестнуло торжество. Мечты вспыхнули и засияли новой и чистой силой, душа расправилась, словно парус красавицы-Паллады под упругим океанским ветром. И Семён будто выпал из тяжкого, мутного сна.

О, да, он прекрасно понимал, что, а вернее, кто был причиной всех этих чудесных превращений!..

Но Семён всегда был тот ещё жук – очень даже правильно Ирка его так называла.

Он умел жить «надвое». Одна его часть, глубинная, тревожная, всё знала и понимала, а вторая жила себе на поверхности, делая вид, что ничегошеньки не знает и не понимает. И он давно привык жить как раз второй, «хитрой» частью.

Так что он вовсю веселился в Родняках, забыв о делах и нерешённых вопросах, радовался, что заново испытывает давно забытые ощущения и днями напролёт гулял и болтал с Ириной. Та, впрочем, была совсем не против. Иногда они никак не могли наговориться, и она, смеясь, с трудом выпихивала его за калитку поместья.

Семён жил, дышал полной грудью, и лишь изредка, очень-очень глубоко, что–то тихо скреблось и кололо его изнутри. Но так незаметно, что он и внимания не обращал.

И только сегодня, увидев хрупкую, словно скомканную фигурку в облаке пушистых волос, он понял, что веселье кончилось. И не только веселье.

Он сам весь кончился…

Не случайно слова «серебряной леди» Анны Филатовой вызвали в нём такую волну бешенства.

Всё правильно. Он заигрался… Как и тогда, шестнадцать лет назад.

Теперь он с убийственной ясностью понимал, почему Ирина никак не могла выйти замуж и найти своё счастье.

Она просто так и не оправилась от удара, который он ей нанёс в ту роковую пасхальную ночь…

«Она очень хрупкая, Семён. Её легко ранить…»

Сегодня в роще с ним случилось страшное «дежавю». И хотя внешняя причина не имела никакого к нему отношения, Семён ясно осознавал, что сама судьба поставила его перед зеркалом давнего предательства.

В груди уже сухо хрипело, но рыдания всё не отпускали его.

Совсем по-другому теперь представлялась ему и собственная жизнь… Острый и беспощадный, столь долго подавляемый внутренний голос вопил ему в уши, что вся его дурацкая, несчастная, монолитно-бронзовая жизнь – расплата за сломанную девушку, за погубленную любовь.

И его собственный сын, его любимый Максик тоже безвинно болел и страдал за отцовское давнее свинство…

Семён ещё долго сидел на бревне, пока сырость и прохлада не пробрали до костей. Он больше не плакал, но всё не мог отдышаться.

Наконец, он тяжело поднялся. Заныли окоченевшие ноги, он пошатнулся и с трудом выпрямился. Всё закачалось перед глазами – и купол небес, полный лохматых облаков, и чёрный росчерк ещё не проснувшихся дубовых крон. И в душе всё муторно раскачивалось, корчилось, тяжко стонало…

Там, в домике на столе лежал билет на московский рейс.

Тот, заигравшийся Семён уже подумывал перерегистрировать его и с недельку ещё повеселиться в забавных Родняках…

Семён нынешний даже вздрогнул от такой мысли.

Он теперь слишком многим был должен…

Он задолжал Ирине, сыну, Дальнему Востоку и даже ребятам из поселения Родняки, восторженно слушавшим его излияния. И самое главное, он слишком многое задолжал собственной душе…

Он вышел из рощи, остановился на холме с видом на Родняки.

Перед ним распахнулась неизвестность.

Но, кто знает, может, и получится смыть хотя бы часть грехов с замученной души?..

Он ещё не осознавал, каким образом это сделает, но одно это осознание принесло ему огромное облегчение. Он ощущал себя выжатым, опустошённым, но вместе с тем…

Живым.

И даже здесь, в холмах под Уссурийском, он уловил солёный привкус океана во влажном весеннем ветре…