Читать книгу Дело было в Благовещенске. 13 расследований сыщика Петра Сысоева - Евгений Гончаров, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Если вы думаете, что каннибализм бывает только у эфиопов и папуасов, ещё не приобщённых к европейской цивилизации, то ошибаетесь. В экстремальной ситуации, чтобы не умереть от голода, человечину едят и белые люди. Случай каннибализма, о котором я вам расскажу, произошёл не в Эфиопии, не на островах Папуа Новая Гвинея и не посреди Тихого или Атлантического океана, а в самом что ни есть центре Благовещенска.

В августе 1909 года на Больничной улице собаки таскали мосол. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это бедренная кость человека. Сначала подумали: «Ампутированная конечность – из расположенной неподалёку городской больницы». Такое уже бывало, когда ленивые санитары хоронили отрезанную руку или ногу не на достаточно большую глубину. Но на кости были царапины от скобления ножом, словно кто-то делал обвалку мяса – это уже наводило на нехорошие мысли. Подтвердить или опровергнуть версию людоедства поручили мне.

Когда мы с околоточным надзирателем проходили по кварталу, моё внимание привлекла покосившаяся избушка с разобранным на дрова забором и запущенным огородом, и я спросил:

– Кто здесь живёт?

– В доме прописаны Фрол Сухоносов и Прасковья Афиногенова. У него за спиной десять лет каторги и несколько тюремных сроков. У неё – шесть лет каторги и несколько тюремных сроков. Как говорится, два сапога пара.

– А на что они живут?

– Афиногенова на базаре продаёт пирожки, а Сухоносов сидит у неё на шее.

Я обошёл несколько рядом стоящих домов с одним вопросом: «Что вы можете сказать о своих соседях?»

– Живут нелюдимо – сами ни к кому не ходят и к себе никого не приглашают. Так что, ничего сказать о них не могу, – сказала первая соседка.

Вторая соседка оказалась более наблюдательной:

– У них на дворе не только телка или поросёнка, даже курёнка нет, а она каждый день пирожки с мясом продаёт.

А третья соседка даже провела собственное расследование:

– К ним в хату люди заходят, а обратно не выходят. Она детей малых часто приводит. Людоеды они, верно вам говорю. Я их в голодуху повидала – щёчки пухленькие и розовенькие.

Я решил понаблюдать за подозрительным домом и его жильцами.

В августе ночи уже прохладные, и только зимняя шинель и фляжка коньяку помогли мне не замёрзнуть. Всю ночь из печной трубы избёнки шёл дым, а утром на покоившееся крыльцо вышла Афиногенова с корзиной, полной пирожков, и направилась в сторону базара. Торговать она начала ещё по дороге. Плотники рубили дом – купили пирожков, землекопы копали траншею – тоже купили. Покупали пирожки и прохожие. С уже наполовину пустой корзиной Афиногенова дошла до базара и встала в пирожном ряду.

Я занял позицию невдалеке, часто посматривая на карманные часы – своим видом изображая ожидающего кого-то человека.

К Афиногеновой подошёл мужик:

– Бабка, с чем твои пирожки?

– Есть с печёнкой, есть с ливером.

– А с картошкой есть?

– С картошкой нет.

Подбежали два гимназиста:

– Нам два пирожка с яйцом и луком.

– У меня только с мясом.

Рядом с Афиногеновой стоял и, сглатывая слюни, смотрел на пирожки маленький беспризорник. Она поманила к себе гавроша и угостила его пирожком. Тот съел пирожок с жадностью – было видно, что сильно проголодался.

Продав все пирожки и уходя, Афиногенова взяла оборвыша за руку и повлекла за собой.

– Куда ты его повела? – спросил я.

– Твоё какое дело! – огрызнулась она.

Я кликнул городового, и мы с ним доставили Афиногенову в участок.

В избе подозреваемых в людоедстве, куда мы нагрянули с обыском, ощущался приторный кровяной душок, какой бывает на скотобойне. На кухне мы нашли квашню с тестом и кадушку с частями человеческого тела.

На допросах Афиногенова прибегла к тактике, какой обычно придерживаются все пойманные воровки: плакала и жаловалась на тяжёлую судьбу, надеясь вызвать сострадание. Сухоносов же, понимая, что бессрочная каторга ему уже обеспечена, был разговорчив.

– Как ты их убивал? – спросил я.

– А свинчаткой. Ребёночка по маковке пристукнешь, он и готов, а иного взрослого надо раза два—три ударить.

– Куда девали одежду и обувь убитых?

– Всякое старьё в печке сжигали, а что поновей – продавали.

– Как вы до жизни такой дошли?

– Я ведь раньше фартовым ширманщиком* был. Денежка всегда водилась – сладко ел, сладко пил. А потом мои мальцы** загрубели, и фофаны*** стали меня ловить и бить до полусмерти. А Параша, когда была помоложе, работала халамидницей****. С ней та же беда – сивари***** её начали узнавать и все зубы ей повыбивали. И жрать нам стало совсем нечего.

*Ширманщик – вор-карманник.

**Мальцы – пальцы рук.

***Фофан – жертва вора-карманника.

**** Халамидник – ворующий на базаре с возов и прилавков.

*****Сиварь – деревенский житель.

– Так, и пошли бы в приют для безродных стариков – там бесплатно кормят.

– В богадельне молиться заставляют и вина пить не разрешают.

– Не противно вам было человеческое мясо есть?

– А нам к человечинке не привыкать. Я по молодости за убийство на Сахалинскую каторгу попал. Когда мы втроём на побег решились, уговорили пойти с нами кабанчика*. Целый месяц от себя кусок отрывали, а его хорошо кормили, чтобы веса набрал. Когда пошли через тайгу, припасённых сухарей нам хватило дней на десять, а ягодами и грибами сыт не будешь. Прирезали мы кабанчика, подкрепились его мясом, две ляжки закоптили и дальше ещё дней десять до Погиби** шли, где нас кордон и перехватил.

*Кабанчик – человек, которого берут в побег, чтобы съесть.

**Погиби – самое узкое место Татарского пролива шириной 7,5 вёрст.

А Прасковья человеческого мясца ещё в детстве попробовала, когда с родителями в Харьковской губернии жила. С девяносто первого на девяносто второй там страшный голод был. Они сначала своего самого маленького ребёночка съели. А потом отец стал убивать людей, а мать из их мяса пирожки делала и продавала.

За огородом людоедов нашли целое кладбище – черепа и кости двенадцати человек разного пола и возраста. А скольких ещё не нашли, одному богу известно. Родственники людей, пропавших в городе за последние три года, окончательно потеряли надежду на их возвращение.