Читать книгу Дело было в Благовещенске. 13 расследований сыщика Петра Сысоева - Евгений Гончаров, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

От древних римлян к нам пришло изречение Amor caecus, что переводится на русский язык как «Любовь слепа». Сия крылатая фраза означает, что обуреваемый этим чувством человек не может трезво смотреть на предмет своей любви. В русском народе есть подобное выражение: «Любовь ни зги не видит». Бывает, что, полюбив порочного человека, влюблённый и сам становится преступником. Не правда ли, парадоксально, что целые народы это понимают, а отдельные люди не осознают. С таким случаем мне тоже пришлось иметь дело.

Утром 25 января 1910 года жилец одного из домов на улице Амурской, проходя через превращённый в свалку пустырь, обнаружил труп и немедля сообщил об этом в участок.

Прибывши на указанное место, я увидел и запечатлел фотографическим аппаратом такую картину: мертвец, одетый в соболью шубу, лежал на боку в позе эмбриона, голова его была обмотана окровавленным полотенцем. Размотав полотенце, я невольно вздрогнул – череп мертвеца был прострелен навылет, через огромное выходное отверстие на лбу вытекло уже подмороженное месиво из мозгового вещества с кровью. Подле трупа лежал саквояж, открыв который я увидел флакончики с духами, баночки с кремами, гильзы с губной помадой и другую дамскую парфюмерию. Портмоне с 35 рублями ассигнациями и серебряные часы на цепочке остались нетронутыми. Личность убитого была установлена тут же – в саквояже оказалась пачка визитных карточек с надписью: «Альберт Вениаминович Бубнов. Коммивояжёр поставщика Двора Его Императорского Величества парфюмерной фабрики в Санкт-Петербурге «А. Рале и К°».

В темноте и спешке преступник не заметил, как сам указал мне путь к месту убийства. Следы от санок с дорожкой из капель крови вывели меня сначала на Амурскую, потом на Графскую и наконец на Рёлочную улицу к дому номер восемь.

Это был двухэтажный каменный особняк вдовы полковника Поповой. Сама Попова с горничной и кухаркой занимала первый этаж, а две квартиры второго этажа сдавала в аренду капельмейстеру полкового духового оркестра Винницкому и главному механику парохода «Цесаревич Алексей» Сараеву с его гражданской женой Эдельман. Капельмейстер и речник в складчину нанимали приходящую домработницу, которая готовила им обеды и мыла полы. На зиму Попова нанимала истопника, топившего в доме все печи.

Мне предстояло выяснить, кто из жильцов этого дома убил коммивояжёра.

Сама Попова, хоть и была много лет женой военного, даже не знала, с какой стороны стреляет ружьё, и сразу выпала из моего списка подозреваемых. Винницкий имел репутацию гуляки, картёжника и бабника, но в целом характеризовался как законопослушный гражданин. Сараев и Эдельман тоже не вызывали у меня особых подозрений. Горничная и кухарка Поповой и приходящая домработница квартирантов имели паспорта и раньше ни в чём предосудительном замечены не были. Но, по всему, коммивояжер был застрелен в этом доме. Так кто же убийца?

Первым под моё подозрение попал истопник, явившийся выгребать золу и топить печи в дорогой бобровой шапке. Шапка на истопнике и шуба убитого, судя по ярлычкам, были сшиты скорняжной мастерской торгового дома «Ф. Л. Мертенс» в Санкт-Петербурге, что наводило меня на вполне определённые мысли. Но подозрение с истопника было снято после того, как он со слезами на глазах побожился, что нашёл эту шапку на улице недалеко от дома Поповой. Да и какой глупец, если он, конечно, не олигофрен, стал бы ходить в шапке убитого им накануне человека.

У Винницкого имелось железное алиби – всю прошлую ночь он провёл в доме терпимости, что подтвердили держательница борделя и проститутки.

Я решил познакомиться поближе с Сараевым и Эдельман.

Сараев встретил меня настороженно – истопник уже успел растрезвонить на всю округу, что в этом доме ищут убийцу. Я успокоил его, объяснив, что мой визит – чистая формальность и не более того. Задав Сараеву несколько обычных в таких случаях протокольных вопросов, я перешёл к его отсутствующей сожительнице:

– Судя по фамилии, ваша гражданская жена Эдельман – остзейская немка?

– Возможно, что её предки по отцу и были немцами, но Елизавета – русская уроженка города Николаевска, – ответил он.

– А как она оказалась в Благовещенске?

– Елизавета хотела стать модисткой и открыть салон, но её отец – надворный советник, счёл, что это занятие дочери не будет соответствовать его высокому положению в николаевском обществе. А здесь она свободна от отцовского влияния. В Благовещенске много дворянских и купеческих жён и дочерей, желающих одеваться по последней европейской моде. Мы уже и место для салона на Большой присмотрели.

– А где она сейчас?

– Делает причёску у парикмахера. Скоро будет.

– Можно, я её здесь подожду?

– Конечно. Чайку не желаете?

– Не откажусь.

Когда мы пили чай, ложечка в стакане Сараева мелко позванивала.

«С чего бы это у него руки дрожат?» – подумал я.

И спросил:

– У вас дома есть огнестрельное оружие?

– Нет, но собираюсь купить. Когда я в плаванье, Лиза подолгу остаётся в квартире одна – оружие может понадобиться ей для самозащиты. В Благовещенске каждый день происходят ограбления. И куда только наша доблестная полиция смотрит.

– Советую вам приобрести пятизарядный «Бульдог», – сказал я. – Бьёт наповал.

При этих моих словах Сараев поперхнулся чаем.

Пришла от парикмахера Эдельман. Представившись, я попросил её:

– Можно взглянуть на ваш паспорт?

– Пожалуйста, смотрите.

Я взял паспорт и прочёл:

«Паспортная книжка бессрочная №689. Выдана дочери Надворного Советника Елизавете Александровне Эдельман Николаевским городским полицейским управлением. Тысяча Девятьсот Восьмого года Февраля месяца 15 дня. Время рождения: 8 января 1892 года. Состоит ли в браке: Девица».

– Извините за причинённое беспокойство, служба есть служба, приятно было познакомиться, до свидания, – с этими словами я покинул квартиру Сараева.

На мой запрос в Николаевское городское полицейское управление был получен ответ:

«Дочь Надворного Советника Елизавета Александровна Эдельман в настоящее время проживает в Николаевске. Взамен утерянной паспортной книжки №689 ей выдан новый документ».

Это было основанием для ареста Лже-Эдельман, проживающей с чужим паспортом и под чужим именем, и помещения её в следственную камеру.

В полицию Санкт-Петербурга курьерской почтой полетел запрос с фотографией сожительницы Сараева.

Из столицы мне ответили:

«Женщина на фотографии – дочь польского шляхтича Анна Кошутская, за соучастие в убийстве лишённая прав состояния и дворянского звания, приговорёна к восьми годам каторжных работ. Для отбытия наказания была отправлена в Нерчинск».

Последовал запрос в Управление Нерчинской каторги, оттуда мне сообщили:

«Анна Кошутская находится в розыске как преступница, сбежавшая из места отбытия наказания».

Поняв, что дальнейшее молчание бесполезно, Кошутская заговорила.

Она была модисткой в Санкт-Петербурге, имела свой салон на Невском проспекте. У неё был любовник – богатый семейный мужчина, она подговорила его отравить жену и передала ему яд. Преступление было раскрыто. Женоубийцу приговорили к каторжным работам без срока. А её за подстрекательство и пособничество в убийстве – к восьми годам каторги. В Нерчинской каторжной тюрьме Кошутская соблазнила надзирателя и с его помощью бежала.

Появившись в Благовещенске, она встретила застарелого холостяка Сараева и, притворившись жертвой обстоятельств, попросила его о помощи. Главный механик, у которого был паспорт, потерянный пассажиркой его парохода Елизаветой Эдельман, отдал документ беглой каторжанке и стал с ней сожительствовать.

В Петербурге Кошутская была постоянной клиенткой коммивояжёра Бубнова. Вот уж кого она не ожидала увидеть в Благовещенске, когда открыла дверь человеку, позвонившему у входа. Бубнов тоже узнал её. Она умоляла не выдавать её, уверяя его в том, что начала новую жизнь – вышла замуж и ждёт ребёнка. Он пожалел её и обещал молчать. Но она, понимая, что молчат только покойники, решила убрать опасного свидетеля. Когда Бубнов, уходя, уже надел шубу и потянулся на вешалку за шапкой, она выстрелила из «Бульдога» ему в затылок.

Вернувшийся из Амурского затона, где стоял на зимнем ремонте «Цесаревич Алексей», Сараев увидел труп застреленного мужчины и рыдающую сожительницу. Она рассказала ему, что Бубнов, грозя разоблачением, стал домогаться у неё интимной близости, пытался взять её силой. Она хотела под дулом револьвера выставить шантажиста за дверь, но случайно нажала на спусковой крючок.

Чтобы не испачкать ступени лестничных маршей кровью убитого, Сараев обмотал его голову полотенцем. Потом он вынес мёртвого во двор, погрузил на санки, использовавшиеся по хозяйству, и повёз труп подальше от дома в какое-нибудь заброшенное место. Его путь лежал до пустыря на улице Амурской, превращённого местными жителями в свалку для печной золы и всякого хлама. Саквояж убитого коммивояжера несла Кошутская. Бобровую шапку Бубнова они потеряли где-то по дороге. Револьвер «Бульдог», из которого был застрелен Бубнов, Сараев выбросил в выгребную яму уличной уборной.

Бывшая польская дворянка поехала отбывать свою уже бессрочную каторгу, а главного механика парохода за предоставление убежища беглой преступнице и за сокрытие убийства суд приговорил к шести годам заключения в исправительном доме.