Читать книгу Язык сердец: Дорога домой - Евгений Павлов - Страница 3

Дорога не выбирала. Она принимала всех: беглецов, торговцев, разбойников – и вела их всех по одному и тому же уставшему руслу. Яромир шёл уже третий день.

Сначала была эйфория. Лес, казалось, дышал в унисон с ним. Шорох листвы был похож на одобрение, щебет птиц – на ободряющий смех. Он пытался отвечать, как учили в роду для формальных обращений к духам-покровителям: мысленно посылал ощущение благодарности, уважения. И лес будто отвечал теплой волной. «Вот видишь, – думал Яромир, шагая быстрее, – здесь всё иначе. Здесь диалог».

На второй день диалог стал громче. И сложнее. Теперь он слышал не просто «лес». Он слышал старую ель, тоскующую о сосне, срубленной дровосеками десять зим назад. Слышал ручей, ворчащий на упавшее и перегородившее ему путь бревно. Слышал тревожный шепот молодого осинника, чуявшего лису. Это был не единый хор, а тысяча разрозненных, настойчивых голосов, каждый со своей маленькой болью, нуждой, просьбой. Яромир инстинктивно пытался «ответить»: послать ели утешение, ручью – обещание когда-нибудь убрать бревно, осиннику – заверение в безопасности. Это было как пытаться перекликаться с каждым деревом в чаще одновременно. К вечеру у него гудело в висках, а в глазах стояла серая пелена усталости.

На третий день лес замолчал. Вернее, Яромир оглох. Его дар, перегруженный попытками откликнуться на всё и сразу, сжался, как перетрудившаяся мышца, и перестал слушаться. Теперь он шёл сквозь немую, почти враждебную тишину собственного истощения. Мир вокруг превратился в плоскую картинку: дерево, камень, тропа. Без смысла, без чувства, без голоса. Это было хуже, чем гул крепости. Та боль была чужая, но хоть какая-то связь с миром существовала. Это было полное, беспросветное одиночество. Он был глух и слеп в самом главном для себя смысле.

Ноги несли его сами, упрямо ставя одну перед другой. Мысли спутались, превратившись в обрывки: «Не могу… Надо… Где же тишина?.. Должен дойти…»

Именно тогда тропа вывела его к реке. Не к ручью, а к настоящей, широкой реке, могучее течение которой ревело, разбиваясь о валуны. Шум воды заполнил собой всё – и внешний мир, и внутреннюю пустоту. Это был чистый, физический звук, не отягощённый для Яромира никаким скрытым смыслом. Просто вода и камень.

Он рухнул на колени у самой кромки, судорожно зачерпнул ладонями воду, стал пить. Холод обжёг горло, прояснил мысли. Он сидел, сгорбившись, и смотрел, как вода несёт прошлогодние листья, ветки, пену. Уносит. Как она унесла бы его самого, сумей он отпустить.

Отчаянное желание – почувствовать хоть что-то, кроме этой глухой стены внутри, – заставило его сделать последнее, чего следовало бы избегать в таком состоянии. Он сжал веки и из последних сил попытался «коснуться» духа реки. Не для диалога. Просто чтобы понять, существует ли она, эта великая сила, или перед ним лишь слепая стихия.

И река ответила.

Это был не голос. Это был обвал. Лавина. В его сознание ворвался водоворот образов, чувств, не принадлежавших ему. Ледяной холод тающих горных вершин. Ярость падения с уступа. Нетерпеливая радость на перекатах. Усталое, матовое течение в глубоких омутах. И сквозь всё это – непрерывный, монотонный, всепоглощающий голод. Голод к движению, к преодолению, к поглощению всего на своём пути. Река не думала, не хотела в человеческом понимании. Она была этим движением, этим ненасытным стремлением вниз, к морю. Её «боль», если это можно было так назвать, была болью задержки, препятствия. Каждый камень на её дне был жерновом, перемалывающим её суть.

Яромир вскрикнул – тихо, хрипло – и отшатнулся, потеряв равновесие. Его отбросило от потока не физически, а внутренне. Его собственная, человеческая, уставшая психика не имела точек соприкосновения с этой первобытной, элементарной силой. Он предложил ей мысленный жест уважения, а она… она его даже не заметила. Как не замечает вода песчинку. Его попытка диалога разбилась о простую и страшную истину: чтобы договариваться, нужно говорить на одном языке. А его язык – язык человеческих эмоций, травм, надежд – был ничто для этого древнего, безличного существа.

Он лежал на мокром галечнике, давясь кашлем и ощущая, как мир плывёт у него перед глазами. В ушах снова стоял гул – теперь от рева воды и собственной паники. Он провалился. Впервые за долгие годы его дар, его главное чувство, подвело его не от избытка боли, а от чужеродности. Он был слишком мал, слишком слаб, слишком человечен для этого мира.

Рука судорожно нащупала холщовый мешок, вцепилась в него. Он прижал свёрток к груди, и сквозь ткань почувствовал твёрдый, круглый объём. Камень.

С дрожащими пальцами он развязал завязки, достал его. Тот самый, тихий камень с лесной тропы. Он лежал на ладони, тяжёлый, гладкий, реальный. Яромир сжал его изо всех сил, чувствуя, как шероховатая поверхность впивается в кожу.

И случилось необъяснимое. Хаос в голове стал утихать. Бешеный рёв реки, её чужой, всепоглощающий голод, начали отступать, словно наталкиваясь на невидимую стену, которой был этот простой булыжник. Камень не отвечал. Он не пел и не утешал. Он просто был. Абсолютно. Непреложно. Он не стремился к морю, не тосковал по лесу. Он был здесь. Сейчас. В его руке. Якорь в бушующем потоке не-человеческого мира.

Яромир прижал камень ко лбу. Холодный, твёрдый, немой. Спасительная простота. Он не знал, как говорить с рекой. Не знал, как говорить с лесом, не разрываясь на части. Его дар был не ключом от всех дверей, а хрупким инструментом, требующим умения, которого у него не было.

Но он научится. Должен научиться. Или сгинет, раздавленный чужими, слишком большими смыслами.

Он встал, спотыкаясь, сунул камень обратно в мешок, ближе к телу. Дорога лежала дальше, вдоль реки. Она не выбирала. Но теперь он шёл по ней не с наивной надеждой на всеобщий диалог, а с одной-единственной, твёрдой мыслью, отчеканенной, как клятва, в сознании: нужно найти место, где его язык будет понятен. Где голоса не будут такими громкими. Или где он наконец обретёт силы, чтобы их выслушать, не ломаясь.

А до тех пор у него был камень. Маленький, тихий кусок реальности, который напоминал: прежде чем услышать мир, нужно найти точку опоры в себе.