Читать книгу Язык сердец: За каменной стеной - Евгений Павлов - Страница 1

Глава 1. Фундамент

Утро в Каменной Гавани начиналось с тишины.

Не той гнетущей, оглушающей тишины, что была в родовом замке Болеслава, где каждый звук казался предательством. И не лесной, переполненной шепотами листьев, стонами корней и шорохами невидимых жизней. Эта тишина была иной – выстраданной, договорной, хрупкой, как первый ледок на роднике.

Яромир проснулся раньше всех. Как всегда. Его дар, этот вечный недремлющий сторож, будил его не криком, а тонким изменением ткани мира – словно кто-то на другом конце спящего лагеря вздохнул чуть тревожнее, и эхо этого вздоха докатилось до него по невидимым струнам.

Он вышел из-под низкого навеса, вдохнул воздух, пахнущий влажным камнем и хвоей. На востоке, за зубьями Спящей Горы, алела узкая полоса зари. Еще мгновение – и первый луч упадет на три предмета, лежащие на плоском камне у родника: его гладкий камень, деревянную чашу Рёрика, связку засушенных трав Лики. Их алтарь. Их немой договор.

– Ночь была неспокойной, – проговорил он в пространство, не ожидая ответа.

Гора молчала. Она всегда молчала – не сном, а той оцепеневшей болью, что стала фундаментом их Гавани. Иногда Яромиру казалось, что он чувствует её дыхание – медленное, тяжёлое, раз в несколько часов. Как дыхание умирающего, который уже не надеется, но ещё не отпустил.

С запахами пришли и первые «шёпоты». Не голоса, нет. Скорее… окраски. Отголоски состояний. От Рёрика, спавшего под открытым небом на своём валуне, шла волна напряжённого покоя – парадоксальное сочетание, как у пружины, сжатой и зафиксированной. Воин отдыхал, но его отдых был боевой позицией.

От поворота скалы, за которым скрывалось убежище Лики, тянулась тонкая, звонкая нить настороженности. Она не спала. Чувствовала его пробуждение. И ждала – не опасности, а… нарушения тишины. Её дар, этот невыключаемый приёмник мира, был настроен на малейшую дисгармонию.

Яромир сознательно сделал свой внутренний «экран» тусклее, мягче. Не закрылся полностью – это было бы грубо, как захлопнуть дверь перед лицом. Просто приглушил. Давний урок, выученный кровью и мигренью: чтобы слышать других, нельзя позволять им кричать в тебе.

Он подошёл к роднику, зачерпнул ладонями ледяной воды. Металлический привкус – «слёзы Горы» – бодрил, но оставлял послевкусие легкой грусти. Как будто пил не воду, а чужую печаль, согласившись разделить её.

– Утро, – раздался за его спиной хриплый голос.

Рёрик стоял в двух шагах, уже на ногах, топор за спиной. Как он умудрялся подходить так тихо, будучи размером с медведя, оставалось загадкой.

– Утро, – кивнул Яромир. – Спал?

– Высыпаюсь, – буркнул варяг. Его серо-голубые глаза, светлые и прозрачные, как небо над Гаванью, осматривали периметр – скалу, лес, дальнюю равнину. Искали движение. Находили только неподвижность. – Слишком тихо.

– Это же хорошо.

– Пока хорошо, – поправил Рёрик. Он достал точильный камень, сел на корточки, начал водить им по лезвию топора. Шипящий, ритмичный звук заполнил тишину, придав ей структуру. Звук дежурства. Звук привычки, ищущей смысл.

Яромир почувствовал тонкую трещинку в этом звуке – не в стали, а в намерении. Раньше, две недели назад, этот звук означал: «точу, потому что завтра будет бой». Теперь он означал: «точу, потому что больше нечего делать». И Рёрик это чувствовал.

– Сегодня пойдём к южному ручью, – сказал Яромир, садясь рядом на камень. – Лика говорила, там появились следы косуль. Мясо нужно.

Рёрик кивнул, не отрываясь от работы.

– И инструменты проверим. Городий ворчал, что топор затупился о тот дуб.

– Гордий, – автоматически поправил Яромир.

– Городий, Гордий… Главное, чтоб рубил, – проворчал Рёрик, но в углу его глаза дрогнула едва заметная морщинка. Почти улыбка.

Это было новое. Раньше Рёрик не шутил. Вернее, шутил, но его шутки были тяжёлыми, как удары кулаком. Теперь в них появлялась… лёгкость? Нет, не та. Скорее, привычка. Привычка к присутствию другого человека, с которым можно обменяться пустыми словами, не боясь, что они будут использованы против тебя.

Из-за поворота скалы появилась Лика.

Она двигалась бесшумно, ступая так, будто земля под её босыми ногами была хрупким сном. Её тёмные волосы, обычно диким облаком обрамлявшие лицо, были заплетены в небрежную косу – неумелую, сделанную её же руками. Яромир учил её неделю. Получилось… мило. И бесконечно трогательно.

Она остановилась в трёх шагах от них, её взгляд – огромные, поглощающие свет глаза – скользнул по Яромиру, по Рёрику, по топору в его руках. Он почувствовал лёгкий, как дуновение, вопрос в её направлении: «Всё спокойно?»

– Всё спокойно, – ответил он вслух, хотя она не произнесла ни слова.

Лика кивнула, подошла к роднику, присела на корточки. Её пальцы, тонкие и удивительно грязные под ногтями (она копала коренья вчера), коснулись воды. Она замерла, слушая. Не ушами. Чем-то другим.

– Ручей нервный, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Чувствует чужое. Далеко. Но близко, чтобы бояться.

Яромир почувствовал, как у Рёрика мгновенно изменился мышечный тонус. Воин не встал, но его спина стала жёстче, а звук точения – чуть быстрее.

– Люди? – спросил Яромир так же тихо.

Лика покачала головой.

– Не люди. Колёса. Железо. Лошади… усталые. Далеко. Но запах идёт по ветру.

Торговцы. Или разведчики Болеслава. Или просто случайные путники. Но их присутствие, даже за мили, уже нарушало хрупкую экосистему их покоя. Как камень, брошенный в воду за горизонтом, чьи круги всё равно дойдут до их берега.

– Следи за ветром, – попросил Яромир. – Если направление сменится на северное – скажи.

Лика кивнула, снова погрузившись в созерцание воды. Её поза была расслабленной, но Яромир чувствовал, как её внимание, обычно размытое на весь лес, сейчас сфокусировалось в узкий луч, направленный на юг. Как антенна, настроенная на определённую частоту страха.

Завтрак был немым и быстрым: остатки вчерашней похлёбки, горсть лесных орехов. Ели, сидя у холодного очага – разжигать его днём было роскошью, дым мог привлечь внимание.

– Пойду проверю, как там наши запасы, – сказал Яромир, вставая. – Рёрик, подготовь верёвки и крюки. Лика… отдохни пока. Ты всю ночь слушала.

Она посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление. Он заметил. Он всегда замечал.

– Я не устала, – сказала она, но это была вежливая неправда, и они оба это знали.

– Всё равно, – мягко настаивал он. – Два часа. Потом пойдём.

Он отошёл к яме-погребу, выдолбленной в земле и обложенной камнями. Припасов оставалось на неделю, если экономить. Мука, соль, немного сушёного мяса. Железный гвоздь, три иглы, моток волокон крапивы – их валюта для торговли. Бедность, которая одновременно была свободой. Ничего лишнего – ничего, что можно потерять.

Яромир присел на корточки, проводя пальцами по прохладной поверхности камня-крышки. Его дар, всегда полуприоткрытый, уловил новую волну – на этот раз от Рёрика, который теперь проверял верёвки.

Скука. Глубокая, костная скука воина, чьё единственное умение вдруг оказалось ненужным. Не тоска по крови – Рёрик не был маньяком. Тоска по ясности. В бою всё просто: враг, друг, цель, выживание. Здесь же… здесь была тишина, строительство, ожидание. И неясность – что строим? Чего ждём?

Яромир закрыл глаза, позволив этой волне пройти сквозь него, не задерживаясь. Раньше он попытался бы «исправить» – найти слова, дать задание, успокоить. Сейчас он знал: нельзя решить чужую экзистенциальную тревожность. Можно только быть рядом, пока она не пройдёт сама. Или не разорвёт человека изнутри.

– Яромир.

Он вздрогнул. Лика стояла прямо перед ним, появившись так же бесшумно, как исчезла. В её протянутой руке лежал гладкий, тёплый от солнца камень – не тот, что на алтаре, другой, с прожилкой кварца, сверкавшей, как слеза.

– Для Гордия, – прошептала она. – Когда придёт. Он любит… такое.

Яромир взял камень, ощутив его тяжесть, текстуру.

– Откуда ты знаешь, что он придёт? И что любит?

Лика пожала плечами, её взгляд снова ушёл куда-то вдаль, сквозь скалы и время.

– Камни помнят тех, кто к ним прикасается с уважением. Этот… ждал мастера.

Она повернулась и ушла, оставив его с камнем в руке и с странным, тёплым комом в груди. Иногда её прозрения касались не только опасностей, но и надежд. И это было страшнее. Потому что надежду можно обмануть. Можно потерять.

Он положил камень в каршен, встал, потянулся. Солнце поднялось выше, осветив Гавань во всей её убогой, временной красоте: два навеса, каменный алтарь, валун Рёрика, тропинку к лесу. Ничего постоянного. Ничего, что говорило бы: «здесь дом».

Но дом, как понял Яромир, начинался не со стен. Он начинался с этого: с немого обмена камнями, с звука точения топора без войны, с способности слышать тревогу в чужом дыхании и не бежать от неё. С трёх людей, которые учились быть не спасителями и спасёнными, а… соседями. Сокамерниками по убежищу, которое они строили из собственных ран.

– Идём? – крикнул Рёрик, уже стоявший у края лагеря с верёвками через плечо.

– Идём, – ответил Яромир, подходя.

Лика присоединилась к ним, заняв привычное место – чуть сбоку, чуть позади, на расстоянии вытянутой руки, которое она сама определила как «безопасное».

Трое вышли из Гавани, оставив за спиной алтарь, холодный очаг и тишину, которая уже не казалась такой прочной. Потому что где-то на юге колеса крутились по дороге, неся с собой запах железа, усталости и мира, от которого они бежали. Мира, который не забыл о них.

А в кармане Яромира лежал тёплый камень с кварцевой слезой. Напоминание о том, что дом – это не только то, от чего бежишь. Но и то, что несешь с собой. Даже если не знаешь, кому его отдать.