Читать книгу Язык сердец: За каменной стеной - Евгений Павлов - Страница 4

Он пришёл не по тропе.

Он пришёл через лес, и лес принял его, как принимает старое, изъеденное червями дерево – без восторга, но и без сопротивления. Лика почувствовала его первая, конечно. Её дар, настроенный на пульсацию жизни в долине, зафиксировал новую вибрацию – не резкую, как у Элиана, и не тяжёлую, как у Гордия. А стёртую. Как звук шагов по мху. Как шелест опадающих листьев.

– Идёт, – сказала она Яромиру, не отрываясь от сбора кореньев. Её пальцы, тонкие и быстрые, сами находили съедобные клубни, будто они звали её по имени. – Не враг. Но… не свой.

Яромир поднял голову. День был пасмурным, низкие облака цеплялись за зубья Спящей Горы, обещая дождь. Воздух пах сыростью и гниющими листьями – запахом осени, хотя до неё было ещё далеко.

– Как далеко?

– Уже близко. Устал. Болен. Но… осторожен.

Рёрик, рубивший сухостой на дрова, остановился, прислушался. Его воинский инстинкт, отточенный годами стычек в чужих лесах, не уловил ничего. Но он доверял Лике больше, чем своим ушам.

– Встретить? – спросил он, пальцы уже сжимая рукоять топора.

– Нет, – покачал головой Яромир. – Подождём. Посмотрим.

Они ждали недолго. Через десять минут из-за древнего, поросшего мхом бурелома показалась фигура.

Человек. Мужчина лет сорока, может, чуть больше. Высокий, но согбенный, будто нес на плечах невидимый груз. Одежда – простая дорожная роба, заплатанная в нескольких местах, но чистая. На спине – котомка из выцветшей кожи, доверху набитая чем-то мягким (травы, судя по запаху, что донёс ветер). В руках – посох из тёмного дерева, но не для опоры, а как символ, знак.

Его лицо было худым, иссечённым морщинами, которые шли не от смеха, а от постоянного прищура. Глаза – тёмные, глубоко посаженные, смотрели на мир с выражением усталой внимательности. Как у врача, который уже видел слишком много ран и знает, что новые – лишь вопрос времени.

Он остановился в двадцати шагах от них, не делая попыток приблизиться. Его взгляд скользнул по Яромиру, по Рёрику, задержался на Лике чуть дольше – с профессиональным интересом, а не с любопытством. Потом кивнул, едва заметно.

– Мира вашему очагу, – сказал он. Голос был тихим, сипловатым, но чётким. Голос человека, привыкшего, чтобы его слушали. – Не помешал?

– Нет, – ответил Яромир, делая шаг вперёд. Его дар уже раскрывался, как чувствительный цветок.

Поверхность: усталость. Глубокая, костная усталость. Боль в правом колене (старая травма). Лёгкая лихорадка (простуда или истощение).

Слой первый: осторожность. Та же, что у Петра-торговца, но без страха. Скорее… привычка.

Слой второй: боль. Не физическая. Старая, зарубцевавшаяся, но живая. Как шрам, который ноет к непогоде.

Ядро:… пустота? Нет. Не пустота. Выжженность. Как поле после пожара, где уже не растёт трава, но земля ещё помнит жар.

– Я Лука, – представился человек. – Странствующий лекарь. Ищу редкие травы в этих краях. Слышал, тут есть долина, где растёт серебристый папоротник. Цветёт раз в семь лет. Сейчас как раз его время.

Голос звучал правдиво. Но в нём была ловушка: он говорил только правду, но не всю правду. Яромир чувствовал это, как лёгкий диссонанс в музыке.

– Серебристый папоротник, – повторила Лика, и в её голосе прозвучало удивление. – Он растёт только у Спящих Источников. Там, где земля помнит падение звёзд.

Лука медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

– Ты знаешь. Значит, легенды правдивы. И источники существуют.

– Существуют, – подтвердила Лика. – Но дорога к ним… печальная. Камни там плачут по ночам.

– Я привык к печальным дорогам, – тихо сказал Лука. Он кашлянул – сухо, сдержанно, прикрыв рот рукой. – Прошу лишь разрешения пройти через вашу землю. И, если можно, глотка воды. День шёл, не встречал ручья.

Яромир обменялся взглядом с Рёриком. Тот пожал плечом: «Твоё решение».

– Вода есть, – сказал Яромир. – И ночлег, если нужно. Но сначала… вы больны.

Лука слегка улыбнулся – первой, едва заметной трещиной в его каменном лице.

– Замечательно. Большинство видит пыль на плаще и просит помощи. Вы видите пыль и спрашиваете, не помочь ли. Необычно.

– У нас тут свой подход, – сухо сказал Рёрик.

– Заметно, – Лука сделал шаг вперёд, затем ещё один. Его походка была слегка прихрамывающей – то самое больное колено. – И, да, я простудился. Лесные ночи холодны. А мои снадобья помогают другим лучше, чем мне.

Они проводили его к роднику. Лука шёл молча, но его глаза фиксировали всё: расположение навесов, качество постройки, следы на земле, даже то, как Гордий у своего будущего горна проверял качество глины пальцем, пробуя её на язык.

Элиан вышел из своей ниши как раз, когда они проходили мимо. Два взгляда встретились – учёного и практика. Молчаливый диалог длился мгновение, но Яромир почувствовал его содержание:

Элиан: «Ещё один бродяга. На что этот способен?»

Лука: «Архивариус. Теоретик. Боится грязи под ногтями».

– Мастер Элиан, – представил Яромир. – Наш… консультант по древним знаниям.

– Лука, лекарь, – кивнул тот. – Рад встретить человека учёного. Возможно, вы слышали о трудах Алхимика Варрона о свойствах горных растений?

Элиан приподнял бровь.

– «Herbarium Montanum»? Труд спорный. Варрон допустил несколько фундаментальных ошибок в классификации.

– В главе о папоротниках – да, – согласился Лука. – Но его наблюдения за влиянием лунных фаз на сбор корней гениальны. Вы проверяли?

Это было попадание в самое ядро. Элиан, который считал всех практиков невеждами, вдруг встретил того, кто не только читал те же свитки, но и проверял их. Его отношение не смягчилось, но стало… заинтересованным.

– Возможно, обсудим позже, – сказал маг, скрывая интерес под маской высокомерия. – Если у вас будет время между… поисками папоротника.

У родника Лука опустился на корточки с лёгким стоном – колено давало о себе знать. Он зачерпнул воды, выпил медленно, с закрытыми глазами, будто пробуя не просто жидкость, а её суть.

– Хорошая вода, – сказал он наконец. – Чистая. Но с печалью. Как будто земля здесь много плакала.

– Так и есть, – тихо сказала Лика, стоявшая поодаль.

Лука посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни страха, ни снисходительности. Было понимание.

– Ты слышишь её. Землю. Редкий дар. И тяжёлый.

Лика не ответила, только кивнула, потупив взгляд. Но Яромир почувствовал, как её внутреннее напряжение чуть ослабло. Лука признал её дар не как проклятие, а как бремя. И в этом была честность, которую она ценила.

Рёрик принёс деревянную чашку с остатками вчерашней похлёбки. Лука взял её, поблагодарил кивком, попробовал.

– Дикий лук, корень солодки, тмин, – перечислил он, закрыв глаза. – И… веточка можжевельника для горечи. Кто готовил?

– Я, – сказал Яромир.

– Чувствуется. Вы кладете травы не только для вкуса, но и для баланса. Чтобы тепло шло не только в живот, но и в уставшие мышцы. Это… забота.

Он сказал это так просто, без пафоса, что Яромир почувствовал неловкость. Его дар уловил в этих словах не лесть, а констатацию. Лука видел суть. И называл её.

После еды Лука достал из своей котомки маленький глиняный горшочек с мазью.

– Для колена, – объяснил он, нанося тёмную, резко пахнущую субстанцию на больной сустав. – Само себе не поможешь – помоги другому. Железный закон лекаря.

Яромир наблюдал за ним, чувствуя, как внутри него борются два импульса. Первый – доверие. Лука был честен в своей боли, в своих знаниях, в своей усталоде. Второй – тревога. Та самая, что исходила от «выжженности» в его ядре. От чего человек выгорает так? От потерь? От предательства? От слишком многих смертей, которые не смог предотвратить?

– Вы один странствуете? – спросил Яромир, садясь рядом на камень.

– Да, – ответил Лука, не поднимая глаз. – Уже лет десять. Раньше был… прикреплённым лекарем. В одном доме. Но там… ценили не умение лечить, а умение молчать. Я разучился молчать. Пришлось уйти.

– Где же вы ночуете? В лесу?

– Где придётся. Пещеры, под скальными навесами, иногда в заброшенных часовнях. Главное – не под открытым небом в дождь. Простуда тому доказательство.

Он закончил с мазью, замотал колено чистым, хоть и поношенным, бинтом. Движения были точными, экономными – руки помнили каждую процедуру.

– Благодарю за приют, – сказал он, глядя на Яромира. – Я не задержусь. Два-три дня на поиски папоротника, не больше. И… если позволите, оставлю вам кое-что в знак благодарности. – Он полез в котомку, достал несколько маленьких мешочков. – Противовоспалительное для ран. Успокаивающее для нервов. И… для неё. – Он кивнул в сторону Лики. – Чтобы сны были тише. Папоротниковый чай, особая заварка.

Лика насторожилась, её глаза расширились.

– Вы знаете, что мне снятся?

– Знаю, что таким, как ты, часто снятся чужие сны, – тихо сказал Лука. – Это тяжело. Чай не уберёт их, но сделает… тише. Как если бы кто-то приглушил звук.

Она взяла мешочек, понюхала его, потом медленно кивнула.

– Спасибо.

Вечером, когда Лука устроился на ночлег под скальным навесом (отказавшись от предложения места в общем навесе – «привык к уединению»), Рёрик подошёл к Яромиру.

– Ну что? – спросил он тихо. – Чувствуешь подвох?

– Чувствую боль, – честно ответил Яромир. – Много боли. И усталость. Но подвоха… нет. По крайней мере, не такого, как от шпиона. Он не лжёт.

– Но и не всё говорит.

– Да.

Рёрик помолчал, глядя на огонь, который наконец-то разожгли – дождь начался, мелкий, нудный.

– А те его слова… про мой топор.

Днём, когда Рёрик точил лезвие, Лука, проходивший мимо, остановился на мгновение.

«Интересно, – сказал он задумчиво. – Раньше этот звук означал: «завтра будет бой, и я должен выжить». А что он значит теперь?»

Рёрик тогда не ответил. Но вопрос застрял в нём, как заноза.

– Он задаёт правильные вопросы, – пробормотал варяг. – Те, на которые у меня ответов нет.

– Может, он и есть ответ, – сказал Яромир. – Не на все вопросы. На один: как жить с болью, которую нельзя вылечить.

Ночью дождь усилился. Яромир лежал под своим навесом, слушая стук капель по натянутой коже. Его дар, всегда полуоткрытый, улавливал сны обитателей Гавани:

Лика пила тот самый чай, и её сны, обычно яркие и тревожные, стали приглушёнными, как картина за матовым стеклом.

Гордий видел во сне идеальную кузницу, где каждый инструмент лежал на своём месте.

Элиан – бесконечные свитки, которые сами раскрывались перед ним.

Рёрик… Рёрик видел стену. Высокую, прочную. И себя – стоящего перед ней с топором в руках, не зная, то ли рубить её, то ли защищать.

А от скального навеса, где спал Лука, шла ровная, плоская волна отсутствия снов. Не пустота. Скорее – сознательное не-вспоминание. Как будто он научился не видеть сны. Потому что те, что приходили, были слишком тяжелы, чтобы выносить их каждую ночь.

Яромир закрыл глаза, чувствуя, как дождь смывает пыль с камней Гавани. И смывает что-то ещё – последние иллюзии о том, что их убежище останется тайной. Теперь через него проходили дороги. И по этим дорогам шли люди. С товарами. С вопросами. С болью.

И некоторые из них, как Лука, несли свою боль так тихо, что её почти не было слышно. Почти.