Читать книгу Ценности и антиценности западного мира. Тирания добра - Ги Меттан - Страница 3

Еще в 1991 году ныне покойный французский эссеист Филипп Мюрей в своей книге «Империя Добра», которая произвела настоящий фурор, забил тревогу. «“Империя Добра”, – заявил он, – расползается повсюду, словно раковая опухоль, выгрызая свободу мысли, умножая “все хорошее” и яростно борясь со “всем плохим”, натравливая полицию нравов на тех, кто осмелится выйти за рамки нормы, насаждая повсюду обязательное всеобщее празднество и ликование. “Империя Добра” повсеместно распускает свои щупальца: господство политкорректности и ложной инаковости усиливается, диктатура “готовой мысли” (ready-to-think) и тирания благообразия начинают отравлять нашу жизнь», – подытоживал Мюрей[2]. Семь лет спустя, с оттенком отчаяния, он отметил, что «Добро стало еще злее».

Что бы сказал сегодня этот выдающийся писатель, который, к сожалению, ушел из жизни слишком рано?

Он пришел бы в ужас. В ужас оттого, что Добро еще больше разрослось и проникло во все и вся, вплоть до самых мелких извилин нашего мозга, сжигая от перегрузки нейроны, блокируя синапсы и перекрывая последние каналы личного и независимого мышления. Добро извратило наши рефлексы свободы до такой степени, что низвело нас до состояния собак Павлова, которых научили пускать слюни от восторга при виде мерзкого промышленного паштета-месива и с отвращением лаять на настоящие аппетитные хрустящие кости.

Менее чем за тридцать лет Империя Добра переродилась в Тиранию. Праздник превратился в кошмар.

В конце XX века Империя Добра все еще находилась в эмбриональной стадии. В зачаточном состоянии. В младенчестве. Большой пухлый ребенок-диктатор превратился сначала в эгоистичного задиристого подростка, вечно требующего внимания к своей персоне, и, наконец, в доминирующего и самоуверенного взрослого. У него теперь есть своя полиция, армия, государственные служащие, экономисты, менеджеры, интересы, которые нужно продвигать, территории, которые нужно защищать, и еще другие земли, которые нужно завоевывать. Движение идей материализовалось. Абстрактные предписания превратились в идеологию и доктрину, стали руководством к действию.

На рубеже тысячелетий Добро ускорило обороты. Оно прогрессировало во всех областях. Оно стало монопольным, всемирным, глобальным. Подобно клещу варроа, азиатскому тигровому комару или гигантскому репейнику, Добро колонизировало все пространства, – над и под водой, земные и внеземные, везде, где имел несчастье ступить человек. Во имя Свободы, Справедливости, Демократии, Прав Человека и Обязанности защищать Добро вторглось в страны, которые ничего ни у кого не просили, и обрекло на страдания и закабаление народы, единственная вина которых заключалась в том, что они позволили себе усомниться.

Силой или мягкостью, соблазнением или принуждением – средства не имеют значения. Одним странам, как это было в Афганистане, Ираке, Сирии и Ливии, Добро было навязано бомбами и беспилотниками-убийцами. В другие Добро проникло, разбрасывая миллиарды долларов и раздавая тонны бесполезных подарков с той ложной щедростью, которая заставляет почувствовать, что вы остались в неоплатном долгу.

И все это – с чистой совестью, поскольку десятки тысяч людей, представителей осчастливленных Империей Добра народов, не могут свидетельствовать о тех разрушениях, которым подверглись их страны. Эти народы были низведены до статуса «сопутствующего ущерба», до положения нищих, раздавленных экономическими санкциями, или батраков в услужении у «демократических» господ.

Более того, как вообще эти несчастные могут требовать признания своих бед, если их принесли в жертву правительства, которые по самой своей сути добродетельны и уважают верховенство закона? Переворачивание значения слов стало правилом в отношениях между людьми и между народами.

Герои или убийцы – все зависит от того, кто их нанимает. Доблестные «борцы за свободу» – это те, кто на нашей стороне. Террористы и кровожадные наемники – в противоборствующем лагере.

* * *

Но Добро предназначено не только для других народов, не только для дальних стран. Его блага не могут обойти стороной и нас. Именно во имя Добра попираются души и сердца наших граждан. Порабощены и наш разум, и наше тело. Добро уже не просто давит – оно угнетает. Оно больше не убеждает, а ломает через колено и надевает намордник. От рассвета до заката всевластие Добра стало непрерывным, всеобъемлющим, абсолютным и тоталитарным явлением.

Это постоянное преследование со стороны Добра, непрерывно что-то нашептывающего нам в уши, словно назойливая музыка в супермаркете, облекается в форму незаслуженного нами страдания. Мы все до одного и всех гендеров – жертвы беззаконного угнетения: со стороны бинарного белого мужчины, расиста-колонизатора или загрязняющего окружающую среду хищника-невегетарианца.

Домохозяйки, мигранты, спасающиеся от «диктаторских режимов», непризнанные трансы, дискриминируемые расовые меньшинства, страдающие ожирением «люди с ограниченными возможностями», мусульмане, подверженные «исламофобии», вакцинированные, ставшие жертвами «эгоизма антиваксеров», – все вы громко и во всеуслышанье должны заявить о масштабах ваших страданий. Отныне именно они определяют вашу сущность. Кричите о своей боли, и вы узнаете, кто вы.

Именно так на протяжении последних двадцати лет крестовые походы Добра сменяли друг друга с бешеной скоростью: крестовый поход против исламистского террора в 2001 году, против белого мужчины-мачо в 2007 и 2017 годах (волна #MeToo), против расиста-колонизатора в 2013–2018 годах (движения Black Lives Matter и wokiste), против коронаскептиков и непривитых во время пандемии (2020–2022..?). Со все большим раболепием, которое требуется от паствы Империи Добра, и со все большей беспощадностью в борьбе с «неверными».

Кто сегодня на Западе осмелится выступить против свободы, прав человека, здоровья, развития и экологического разворота? Эти абсолютные истины не подлежат сомнению. Преимущество Добра в том, что оно не обсуждается и не поддается измерению. Но прежде всего оно позволяет нам обойти стороной понятие общего блага и избежать любых демократических дискуссий на эту тему. Кто может оспорить количество Добра, которое обещают привнести в нашу жизнь гуманитарная «интервенция», «реформа» трудового законодательства, программа повышения «конкурентоспособности», кампания по обязательной вакцинации или «зеленая» автострада для электромобилей?

Мы все призваны под знамена этой неистовой доброжелательности. Ни один народ, ни один человек не может избежать ее. Остерегайтесь мятежных, непокорных, сопротивляющихся, непослушных. Еретиков немедленно заклеймят, очернят, вываляют в грязи, а менее удачливые предстанут перед цифровыми трибуналами для вынесения им наказания, которое может быть только образцовым. Десять, сто, тысячу раз в день Добро требует, чтобы мы любили его на всех наших экранах. После гуманитарных войн и спасительных вакцин нас попросят полюбить (лайкнуть) электромобили, солнечную энергию и электронные деньги, а также разлюбить (разлайкнуть) самолеты, путешествия, газовое отопление, климатических скептиков и антиваксеров.

А ведь Библия предупреждает нас. Она обращала внимание людей (мужчин и женщин!) на злую силу некоторых слов. Нам срочно нужно перечитать Писание в свете последних злодеяний Добра. Бытие открывается головокружительным предвидением: «Слово стало плотью», – говорится в этой книге, подразумевающей, что только слова могут породить реальность. Без Слова не может быть Творения. Без слов нет реальности, во всяком случае, реальности, понятной для человека.

Адам и Ева были изгнаны из земного рая за то, что украли запретный плод с древа высшего Познания – Познания Добра и Зла. Шесть тысяч лет спустя выяснилось, что Бог точно знал, что делал, когда запретил им прикасаться к этому проклятому дереву.

Не по причине Зла, которое каждый сознательный человек может постичь в глубине своего существа. Но из-за Добра, которое позволяет нам творить зло… с чистой совестью.

«Боже, спаси нас от Добра» – вот, пожалуй, истинное послание Библии. Ведь Добро требует жертв, и даже больше, чем Зло. Оно требует своей доли крови. Недостаточно простого осуждения или аутодафе. Нужно уничтожить грешника, подвергнуть его остракизму, исключить из университета, изгнать из общества, уволить из оркестра, удалить с городских площадей. Уничтожить и стереть в порошок.

Одержимость Добром стала смертельной. Фарс превратился в трагедию. Добро стало карательным, дисциплинарным, преступным. Безумием. Добро убивает не только линчеванием, бомбами и голодом, но и перекрытием кислорода, удушением, истощением, раскаянием, чувством вины. Добро постоянно требует, чтобы мы бичевали себя, извинялись, просили прощения, заглаживали вину и выполняли свой долг памяти. Занавес! Шутки кончились!

Не сортировать мусор; выделять в атмосферу углекислый газ; не переходить на инклюзивное написание и серединную точку для обозначения всевозможных гендеров; смеяться, а не ныть, жалуясь на свою судьбу; дышать без маски; аплодировать нашим национальным чемпионам; сомневаться в Европейском союзе; не доверять технологическим инновациям; предпочитать деревья бетону; бойкотировать Хэллоуин и «черную пятницу»; защищать свою свободу, а не собственные рабские цепи; напоминать, что Сирия и Ливия, хотя и были авторитарными странами, но жили в мире, пока не были уничтожены, что «права человека» – более правильно по-французски, чем «права человеческой особи», что слепой – это не просто слабовидящий, что белый ребенок – это не потенциальный будущий расист, что свободный рынок – это фикция на службе у самых богатых мира сего, что цензура мнения, даже ложного, является нарушением закона, – все это стало рискованным, предосудительным, непростительным.

Как мы дошли до такого состояния? Что затуманило наш мозг до такой степени, что мы лишились свободы быть человеком?

Платон, прежде чем стать образцом философской корректности, продемонстрировал гениальную интуицию и придумал для ответа на этот вопрос метафору о людях, запертых в пещере. На цепи, в темноте, мы смотрим на изображения, проецируемые на телеэкраны нашего техногрота, принимая их за реальность, хотя на самом деле эти изображения – лишь искаженное отражение реальности. Мы опьянены речами, которые сами себе навязываем, и уже не замечаем собственных шор. Две тысячи четыреста лет цивилизации, прошедшие со времен Платона, не помешали нам снова впасть в эту иллюзию.

Как мы можем вырваться на свободу? Было бы легко, если бы мы могли просто разорвать цепи и выскочить из тюрьмы, чтобы засиял свет истины. Но это невозможно, потому что мы потеряли ключ к словам, которые позволяют нам свободно выражать мысли и понимать реальность такой, какая она есть, а не искажать ее иллюзиями.

Если война – это мир, если рабство – это свобода, как точно предвидел Оруэлл, то как мы можем вернуться к истинному миру и настоящей свободе, которые предстоит отвоевать? Польский поэт и эссеист Чеслав Милош в своем эссе о народных логократиях[3] проницательно описал механизмы «плененной мысли». Ее шестеренки в адской диалектике перемешивают и перемалывают ложь, которая никогда не бывает вполне ложной, и правду, которая не является полностью правдивой. В этой системе речь идет не о борьбе между Правдой и Ложью, а о заранее проигранной битве между архиложью и полуправдой. Их синтез почти всегда приводит к контристине, еще худшей, чем изначальная ложь.

Риторика о правах человека приводит к бомбардировкам и уничтожению народов, которые мы, по нашему утверждению, спасаем; рассуждения о демократии лишь усиливают порабощение народов, которые мы, по нашему утверждению, освобождаем; либерализм служит предлогом для обогащения богатейших и прикрытием для культурного обнищания, бесконечных скитаний и отчаяния беднейших – это означает, что наши слова лгут.

Сам язык попал в плен, и ему будет очень трудно освободиться от оков и найти путь к свободе. Варварство всегда начинается с переделывания языка. Когда слова отравлены, исчезает всякая надежда найти нить истины. Мы обречены на бесконечное блуждание в темном лабиринте нашей трусости.

Каждый новый кризис ужесточает заточение. Экономические, политические или санитарные кризисы удлиняют хаотичное путешествие рабов, каждый раз принося с собой потоки вводящих в заблуждение оправданий, причудливых лексических измышлений, оторванных от какой-либо реальности нарративов, которые лишь усугубляют всеобщую неразбериху.

Последние события – пандемия коронавируса и натиск «культуры отмены» – не стали исключением из этого правила. Нам пришлось наблюдать, как шарлатаны от медицины и науки множили противоречивые и авторитарные рекомендации для ошеломленной публики, как ученые предавались мастурбационным удовольствиям, требуя признания множества гендеров, а политические лидеры, одержимые «принципом предосторожности», утверждали, что улучшают ситуацию, подрывая при этом наши свободы.

* * *

У языка Добра есть название: мягкий язык, софтланг. Благодаря магии эвфемизма мягкий язык все сглаживает. Он полирует грубые грани, стирает сопротивление, растворяет несогласие, скрывает или приукрашивает неприятные реалии. В его лексиконе полно пустых формул и бессмысленных слов, которые бесконечно повторяются как мантры: открытость, светскость, разнообразие, толерантность, уважение, жизнь вместе; разворот / переход, инновации, конкурентоспособность, устойчивость. В софтланге есть все и на любой вкус, возраст, пол, расу, класс, веру и неверие.

Как говорил Конфуций, когда наступают смутные времена, первое, что нужно сделать, – восстановить истинные определения понятий и вещей. Без правдивых слов невозможно понять, что происходит, невозможно вновь обрести общий язык и смысл, невозможно общаться с себе подобными.

Но мы останемся скромными. В отличие от господствующего дискурса, эта книга не претендует на то, что она – последняя инстанция в определении того, что есть добро, а что – зло. Ее цель – обнажить крайнее высокомерие Империи Добра, которая сделала Капитал своим единственным богом, а пафос – своим этосом, чтобы лучше подчинять себе массы. Раскрыть скрытную работу фабрики лжи – вот и все, что имело для нас значение при составлении этого словаря. А дальше – судить вам.

Ибо только в одиночестве, в уединении, путем энергичных и терпеливых личных усилий можно найти свою истину и свое собственное Добро. Для этого я составил список слов, который идет по штрихам, а не по тезисам. Как и подобает жанру, этот субъективный словарь в стиле Флобера не является ни беспристрастным, ни исчерпывающим. Выбраны две категории слов: тотемные слова, составляющие лексикон Тирании Добра, и табуированные слова, которые эта Тирания намеренно запрещает или опускает. Внимательные читатели найдут в книге причины для раздражения, а другие – обнаружат непростительные пропуски. И да простят меня, если я иногда, особенно когда речь идет о табуированных словах, позволяю себе несколько перегибать палку, чтобы встряхнуть слишком хорошо устоявшиеся идеи.

Именно к этой предварительной работе по расчистке завалов на пути я и приглашаю вас, чтобы в недалеком, как я надеюсь, будущем мы вновь вкусили запретный плод свободной мысли и совместного удовольствия от истинного, а не показного обмена мнениями.

В заключение я хотел бы поблагодарить всех тех, кто сделал возможным появление этой книги. Эти люди ни в коей мере не несут ответственности за ошибки, противоречия и излишества, которые могут быть в ней. Я хотел бы выразить благодарность моей жене Мириам – внимательному и язвительному читателю, издателям Олимпии Верже и Сержу де Палену, а также моему другу Жилю Мейеру, ироничному наблюдателю больших и малых перекосов нашего общества.