Читать книгу Зов Ктулху. Повести и рассказы - Говард Филлипс Лавкрафт - Страница 2

Ужасный вывод, который мало-помалу навязывался моему смятённому и не желавшему верить разуму, теперь обрёл очертания страшной, неоспоримой реальности. Я заблудился – заблудился окончательно, без всякой надежды на спасение – в безбрежных, змеиных изгибах и лабиринтах Мамонтовой пещеры. Куда бы я ни обращал свой взгляд, полный тщетного напряжения, ни единый предмет в этом мраке не мог послужить ориентиром, способным указать путь к спасительному выходу. Мой разум более не допускал ни малейшего сомнения в том, что мне уже никогда не увидеть благословенного дневного света и вовеки не суждено взглянуть на приветливые холмы и долины прекрасного внешнего мира. Надежда угасла. И всё же, закалённый жизнью как философ, я находил немалое удовлетворение в своей бесстрастной выдержке: ведь, хотя мне нередко приходилось читать о диком исступлении, в которое впадали жертвы подобных обстоятельств, я не испытывал ничего подобного – и сохранял спокойствие, хоть и ясно осознавал, что утратил ориентиры.

И мысль о том, что я, вероятно, зашёл за самые крайние рубежи обычных туристических троп, не заставила меня ни на миг утратить самообладание. Если мне суждено умереть, – размышлял я, – то эта страшная, но величественная пещера станет могилой не хуже той, что может предложить любое кладбище; и такая перспектива приносила скорее мрачное умиротворение, чем отчаяние.

Смерть от голода будет моим конечным уделом – в этом я был уверен. Я знал: некоторые в подобных условиях сходили с ума, но чувствовал, что подобный финал меня не ожидает. Моё несчастье было следствием лишь моей собственной ошибки: гид ровным счетом ничего не заметил. Я отстал от основной группы туристов и, блуждая более часа по запретным для прогулок ответвлениям пещеры, обнаружил, что не в силах вспомнить маршрут и вернуться по тем извилистым ходам, которыми шёл после того, как покинул спутников.

Мой факел уже начал угасать; вскоре меня должна была поглотить абсолютная и почти осязаемая чернота земных недр. Стоя в слабом, дрожащем свете, я рассеянно раздумывал о точных обстоятельствах своей близкой смерти. Я воскрешал в памяти предания, слышанные мною о колонии чахоточных, что обосновались в этом исполинском гроте ради исцеления в благотворном, как мнилось, воздухе подземного царства – с его неизменной температурой, кристальной чистотой и вечным покоем, – но обретших вместо здравия смерть в причудливой и жуткой форме. Я видел печальные остатки их кое-как сколоченных лачуг, когда проходил мимо с экскурсией, и задавался вопросом, какое противоестественное воздействие окажет долгое пребывание в этой громадной, безмолвной пещере на человека столь же здорового и крепкого, как я. Теперь я мрачно сказал себе: мой черед познать это на собственном опыте настал – если только отсутствие пищи не уведёт меня из жизни слишком скоро.

Когда последние, судорожно мерцающие лучи моего факела растворились в темноте, я решил не оставлять неиспробованным ни одного средства, не пренебрегать ни малейшей возможностью спасения; и потому, собрав всю мощь, какой располагали мои лёгкие, я издал череду громогласных воплей – в тщетной надежде привлечь своим криком внимание гида. И всё же, крича, я в глубине души сознавал, что вопли мои тщетны и что мой голос, многократно усиленный и отражённый бесчисленными бастионами чёрного лабиринта вокруг, достигает лишь моих ушей. Но внезапно я вздрогнул, ибо мне почудилось, будто я слышу мягкие приближающиеся шаги по каменистой тверди пещеры. Неужели избавление столь близко? Неужели все мои кошмарные предчувствия были напрасны – и гид, обнаружив мое необъяснимое отсутствие, идёт по моим следам, разыскивая меня в этом известняковом лабиринте? Эти обнадёживающие вопросы вспыхнули в моем сознании, и я уже готов был возобновить крики, чтобы меня нашли скорее, как вдруг моя радость в одно мгновение обратилась в ужас: я прислушался и понял. Ибо мой всегда чуткий слух, теперь ещё сильнее обострённый полной тишиной пещеры, донёс до моего оцепенелого понимания неожиданное и страшное знание: эти шаги не были шагами смертного человека. В нечеловеческой неподвижности этого подземного царства поступь гида в сапогах отозвалась бы серией резких, отчетливых ударов. Эти же звуки были вкрадчивыми и мягкими – словно от подбитых шерстью лап некоего кошачьего существа. К тому же порою, когда я прислушивался с особенным тщанием, мне чудилось, что я различаю ритм четырех конечностей вместо двух.

Я обрел уверенность в том, что своими призывами пробудил и привлек некое дикое создание – быть может, горного льва, волею случая забредшего в эти недра. Возможно, – подумал я, – Всевышний избрал для меня кончину более стремительную и милосердную, нежели голод. Но инстинкт самосохранения, никогда не засыпающий до конца, шевельнулся во мне; и хотя бегство от надвигающейся опасности могло лишь отсрочить фатальный исход ради ещё более сурового и медленного конца, я всё же решил: расстанусь с жизнью как можно дороже. Как ни странно, моё сознание не допускало со стороны незримого гостя иного намерения, кроме враждебного. Посему я застыл в неподвижности, уповая, что неведомый зверь – если направляющий звук более не повторится – собьется с пути, как сбился я, и проследует мимо. Но упованию сему не суждено было сбыться: чуждые шаги неуклонно приближались – животное, очевидно, учуяло мой запах, который в воздухе, столь абсолютно свободном от всяких примесей, как атмосфера пещеры, наверняка можно было выследить на огромном расстоянии.

Теперь мерное «топ-топ» звучало уже совсем близко; пугающе близко. Я различал тяжелое дыхание твари и – сколь бы ни был я парализован страхом – понял, что она проделала долгий путь и посему смертельно утомлена. Внезапно оковы оцепенения пали. Правая моя рука, ведомая неизменно надежным слухом, со всей яростью метнула острый, зазубренный обломок известняка – туда, в пучину мрака, откуда исходили дыхание и это вкрадчивое шарканье; и – что поистине изумительно – камень почти достиг цели, ибо я услышал, как существо отпрянуло и приземлилось в стороне, словно бы в замешательстве застыв.

Поправив прицел, я запустил второй камень – и на этот раз с величайшей удачей: с приливом ликования я слушал, как тварь рухнула так, будто обессилела целиком, и, судя по всему, осталась лежать неподвижно. Почти раздавленный тем огромным облегчением, которое захлестнуло меня, я пошатнулся и оперся о стену. Дыхание возобновилось – тяжёлые, судорожные вдохи и выдохи, – и я понял, что всего лишь ранил зверя.

И теперь всякое желание выяснить, кто это, исчезло. Наконец в мой мозг проникло нечто сродни беспричинному, суеверному страху; и я не осмелился приблизиться к телу и добить его камнями, чтобы окончательно погасить его жизнь. Вместо этого я устремился прочь со всех ног – в том направлении, которое, насколько я мог судить в своем исступленном состоянии, было путем, которым я пришел.

Внезапно до моих ушей долетел звук – вернее, ровная, регулярная череда звуков. Ещё миг – и они сложились в ряд резких металлических щелчков. Тут уже сомнений быть не могло: это был проводник. И тогда я закричал – закричал, завопил, заорал, едва ли не завизжал от радости, когда увидел на сводах над собой слабое, мерцающее сияние, в котором узнал отражённый свет приближающегося факела. Я ринулся навстречу этому огню – и прежде чем успел до конца понять, что произошло, уже лежал на земле у ног гида, обнимал его сапоги и, вопреки всем своим похвальбам о выдержке, нёс бессвязный и идиотский бред, выплёскивая свой кошмарный рассказ и одновременно осыпая спасителя благодарностями.

Наконец я пришёл в состояние, хоть сколько-нибудь похожее подобающее норме. Проводник заметил моё отсутствие, когда группа вернулась к зеву пещеру, и – полагаясь на своё интуитивное чувство направления – принялся тщательно прочёсывать боковые ответвления неподалёку от того места, где он говорил со мной в последний раз. Он отыскал меня после поисков, длившихся около четырех часов.

Когда он рассказал мне это, я, приободренный его факелом и его присутствием, начал размышлять о загадочном звере, которого ранил всего в нескольких шагах отсюда во тьме, и предложил нам, при свете лучины, разузнать, что за создание стало моей жертвой. Мы пошли обратно; и я, теперь уже с храбростью, порожденной товариществом, возвратился к месту своего страшного переживания. Вскоре мы различили на полу белый предмет – предмет белее даже, чем сам мерцающий известняк. Осторожно приблизившись, мы в едином порыве воскликнули от изумления: ибо из всех противоестественных монстров, каких кто-либо из нас видел в жизни, этот был – в наивысшей степени – самым непостижимым. Он представлялся человекоподобной обезьяной великих размеров, сбежавшей, быть может, из какого-нибудь бродячего зверинца.

Его шерсть была снежно-белой – несомненно, вследствие отбеливающего действия долгого пребывания в чернильных недрах пещеры; но при этом она оказалась поразительно скудной: в самом деле, почти отсутствовала везде, кроме головы, где была столь длинной и обильной, что густыми прядями спадала на плечи. Лицо было отвёрнуто от нас, ибо существо лежало ничком. Положение конечностей в высшей степени причудливым – впрочем, именно оно объясняло чередование способов передвижения, которое я отмечал ранее: зверь то прибегал к помощи всех четырех конечностей, то – лишь двух. Из кончиков пальцев рук или ног тянулись длинные, подобные когтям ногти. Ни руки, ни ноги не были хватательными – обстоятельство, которое я приписал длительному пребыванию в пещере, о котором, как я уже упоминал, свидетельствовала всепроникающая и почти неземная белизна, столь характерная для всего его тела. Хвоста, по-видимому, не было.

Дыхание теперь стало совсем слабым, и гид уже извлек пистолет с явным намерением прикончить существо, как вдруг внезапный звук, испущенный им, заставил опустить оружие, так и не выстрелив. Этот звук трудно описать. Он не походил на обычный крик ни одного из известных видов приматов, и я задался вопросом: не является ли эта противоестественность следствием долгого, непрерывного и абсолютного безмолвия, нарушенного явлением света – вещи, которую зверь не мог видеть с тех пор, как впервые проник в пещеру. Звук, который я с трудом мог бы уподобить некоему низкотональному стрекотанию, продолжался приглушённо. Внезапно по телу зверя, казалось, пробежала мимолетная судорожная волна энергии. Лапы совершили конвульсивное движение, конечности сократились. Рывком белое тело перекатилось так, что лицо оказалось обращено к нам.

На мгновение я был столь глубоко поражён ужасом от открывшихся глаз, что не отметил ничего больше. Они были чёрными, эти глаза – бездонными, смоляно-чёрными, в отвратительном контрасте со снежной белизной волос и плоти. Как у иных обитателей пещер, они были глубоко утоплены в орбитах и совершенно лишены радужной оболочки. Когда я всмотрелся пристальнее, я увидел, что они поставлены в лице менее выпуклом, нежели у заурядной обезьяны, и бесконечно более волосатом. Нос был вполне различим.

Пока мы созерцали это жуткое зрелище, тяжелые губы разомкнулись, и из них вырвалось несколько звуков, после чего существо обмякло, умерев. Гид вцепился в мой рукав и задрожал столь неистово, что свет факела заплясал, отбрасывая по стенам вокруг нас причудливые, движущиеся тени.

Я замер в оцепенении, мои потрясённые глаза были прикованы к полу. Затем страх ушёл, и на его место пришли изумление, благоговение, сострадание и трепет – потому что звуки, произнесённые фигурой, распростёртой на известняке, открыли нам леденящую кровь истину. Существо, которое я убил, странный зверь непостижимой пещеры, был – по крайней мере когда-то – ЧЕЛОВЕКОМ!!!