Читать книгу Зов Ктулху. Повести и рассказы - Говард Филлипс Лавкрафт - Страница 3

Я пишу эти строки, пребывая в крайнем напряжении рассудка, ибо этой ночью меня не станет. Оставшись без гроша и с истощающимся запасом того снадобья, что одно лишь делает жизнь сносной, я более не в силах выносить эту пытку – и вскоре выброшусь из окна этого чердака на грязную мостовую. Не стоит, однако, судить о моей зависимости от морфия как о признаке душевной слабости или вырождения. Когда вы прочтете эти наспех начертанные страницы, вы, быть может, догадаетесь – хоть вам и не дано будет в полной мере постичь, – почему мне не остается ничего, кроме забытья или смерти.

Это случилось в одной из самых пустынных и малоизученных частей Тихого океана, когда пакетбот, на котором я нес службу в качестве суперкарго, пал жертвой германского морского рейдера. Великая война тогда лишь начиналась, и тевтонская свирепость ещё не достигла своих позднейших пределов; а потому наше судно сочли законным трофеем, а с нами, его командой, обошлись со всей учтивостью и вниманием, которые подобают военнопленным морякам. Дисциплина захватчиков была столь мягкой, что уже на пятый день плена мне удалось бежать в одиночку на малой шлюпке, запасшись водой и провизией на изрядный срок.

Когда же я, наконец, обрел свободу, я обнаружил, что совершенно не представляю, где нахожусь. Не будучи искусным навигатором, я мог лишь смутно предполагать по солнцу и звездам, что нахожусь несколько южнее экватора. О долготе я не имел ни малейшего понятия; ни единого острова, ни полоски берега не было видно. Стояла ясная погода, и бесчисленные дни я бесцельно носился по волнам под палящим зноем, уповая лишь на встречное судно или на то, что меня вынесет к берегам какой-нибудь обитаемой земли. Но океан оставался пуст, и в этом одиночестве над вздымающейся громадой безбрежной синевы мною стало овладевать отчаяние.

Перемена произошла во сне. Подробности её навсегда останутся для меня тайной, ибо мой сон, хотя и преисполненный тягостных видений, был глубоким и непрерывным. Когда же я пробудился, то обнаружил, что наполовину погружен в вязкую равнину адской черной слизи, которая простиралась вокруг однообразными волнами, насколько хватало глаз; моя лодка же лежала на мели неподалеку.

Логично было бы предположить, что первым моим чувством станет изумление столь внезапной и колоссальной смене пейзажа, но на деле я был скорее в ужасе, нежели поражен: в самом воздухе и в этой гниющей почве таилось нечто зловещее, пробиравшее меня до мозга костей. Местность была пропитана трупным духом разлагающейся рыбы и иных, менее поддающихся описанию вещей, чьи останки торчали из мерзкой жижи бесконечной равнины. Пожалуй, мне не следует и надеяться передать словами ту невыразимую омерзительность, что может таиться в абсолютной тишине и пустынном безмолвии. Не было слышно ни звука – и не было видно ничего, кроме необозримого пространства черной тины; сама завершенность этого неподвижного и монотонного ландшафта давила на меня удушливым страхом.

Солнце палило с небес, которые казались мне почти черными в своей безоблачной жестокости – словно отражая чернильную трясину у меня под ногами. Забравшись в севшую на грунт лодку, я понял, что мое положение может быть объяснено лишь одной теорией. Вследствие некоего беспримерного вулканического поднятия часть океанского дна взметнулась на поверхность, обнажив области, которые миллионы лет скрывались под неизмеримой толщей вод. Громада поднявшейся подо мной суши была столь велика, что я не слышал даже самого слабого рокота прибоя, как ни напрягал слух. Не было в небе и морских птиц, готовых поживиться мертвечиной.

Несколько часов я сидел, предаваясь мрачным раздумьям, в лодке, которая лежала на боку и давала лишь узкую полоску тени, пока солнце двигалось по небосводу. По мере того как день угасал, почва теряла часть своей липкости и, казалось, вскоре могла просохнуть настолько, чтобы по ней можно было идти. Ночью я почти не спал, а на следующий день собрал себе узел с пищей и водой, готовясь к сухопутному переходу в поисках исчезнувшего моря и возможного спасения.

На третье утро земля высохла достаточно, чтобы по ней можно было идти без труда. Рыбное зловоние сводило с ума; но я был поглощен куда более серьезными опасениями, чтобы обращать внимание на подобную мелочь, и решительно двинулся к неизвестной цели. Весь день я упорно шел на запад, ориентируясь на далекий холм, что возвышался над остальной волнистой пустыней. Ночью я расположился на отдых, а на следующий день продолжал путь к холму, хотя он, казалось, был едва ли ближе, чем в тот миг, когда я впервые его заметил. К вечеру четвертого дня я достиг подножия возвышенности – она оказалась гораздо выше, чем виделось издали, а глубокая долина резко отделяла её от общей поверхности. Изнурённый до предела, я лег спать в тени холма.

Не знаю, почему мои сны в ту ночь были столь дики, но прежде чем ущербная и причудливо выгнутая луна поднялась высоко над восточной равниной, я очнулся в холодном поту, полный решимости более не смыкать глаз. Те видения, что я пережил, были слишком невыносимы, чтобы терпеть их снова. При лунном свете я осознал, как неразумно было путешествовать днём. Без слепящего жара иссушающего солнца мой путь потребовал бы меньше сил; и в самом деле – теперь я чувствовал, что вполне способен совершить подъём, от которого меня удержал закат. Подхватив узел, я направился к вершине.

Я уже говорил, что монотонная однообразность волнистой равнины внушала мне смутный ужас; но, думаю, мой страх стал еще глубже, когда я достиг вершины и увидел по другую сторону неизмеримую пропасть – каньон, в чьи черные ниши луна, еще не взошедшая достаточно высоко, не проникала светом. Мне почудилось, будто я стою на краю мира, заглядывая через обод в бездонный хаос вечной ночи. Сквозь страх пробивались странные воспоминания о «Потерянном рае» и о чудовищном восхождении Сатаны сквозь несотворенные царства тьмы.

Когда луна поднялась выше, я увидел, что склоны долины не столь отвесны, как мне показалось сначала. Каменные ребра и выступы давали вполне удобную опору для ног; а после спуска на несколько сот футов уклон становился очень пологим. Ведомый импульсом, который я не в силах точно объяснить, я с трудом спустился по скалам и остановился на более мягком склоне внизу, всматриваясь в стигийские глубины, куда еще не проникал свет.

Внезапно мое внимание привлек некий исполинский и диковинный объект на противоположном склоне, который круто вздымался в сотне ярдов предо мною; предмет этот мерцал белизною в новообретенных лучах восходящей луны. Вскоре я убедил себя, что это всего лишь колоссальная каменная глыба; однако в то же время я явственно ощущал: ее очертания и положение не были всецело делом рук Природы. Более пристальный взгляд наполнил меня чувствами, выразить которые я не в силах: ибо, невзирая на чудовищные размеры и на то, что вещь эта покоилась в бездне, зиявшей на дне моря с тех самых пор, когда мир был юн, я вне всяких сомнений осознал – этот странный объект был искусно изваянным монолитом, чья массивная громада хранила следы трудов, а быть может, и поклонения живых и мыслящих существ.

Ошеломленный и объятый страхом, но не лишенный того трепета, что ведом ученому или археологу при великом открытии, я более внимательно осмотрел окрестности. Луна, достигшая почти самого зенита, лила странный и яркий свет над высоченными кручами, окаймлявшими ущелье, и открыла моему взору тот факт, что по дну текла широкая лента воды, исчезавшая из виду в обе стороны и почти омывавшая мои стопы там, где я стоял на склоне. По ту сторону пропасти водная рябь плескалась у основания циклопического монолита, на чьей поверхности я теперь мог различить и надписи, и грубые изображения.

Письмена эти представляли собой систему иероглифов, мне неведомую и не похожую ни на что из виденного мною в книгах; они состояли по большей части из условных водных символов – рыб, угрей, осьминогов, ракообразных, моллюсков, китов и им подобных. Некоторые знаки, по всей видимости, изображали морских обитателей, неизвестных современному миру, но чьи разлагающиеся формы я прежде наблюдал на равнине, устланной поднятым со дна океана илом.

Однако сильнее всего приковывали мой взор резные барельефы. В силу своего неимоверного размера они были отчетливо видны через разделявшую нас ширь воды; и сюжеты их могли бы вызвать зависть у самого Доре. Думаю, изваяния эти должны были изображать людей – по меньшей мере, некое подобие человеческого рода; хотя существа на барельефах были показаны резвящимися, подобно рыбам, в водах какого-то морского грота или воздающими почести у монолитного святилища, которое, судя по всему, также находилось под волнами.

О ликах и телах этих созданий я не смею говорить подробно, ибо от одного лишь воспоминания мне становится дурно. Гротескные за пределами фантазии По или Бульвера, они все же были пугающе человекоподобны в своем общем силуэте – невзирая на перепончатые руки и ноги, ужасающе широкие, дряблые губы, стеклянные выпученные глаза и прочие черты, кои мне противно воскрешать в памяти. Любопытно, что они были высечены в неверной пропорции относительно окружающего фона: одно из существ изображалось убивающим кита, который был показан лишь ненамного больше его самого. Я отметил, как уже было сказано, их гротескность и причудливые размеры, но вскоре решил, что это всего лишь вымышленные божества некоего примитивного племени рыбаков или мореходов – племени, чей последний отпрыск сгинул за целые эпохи до рождения первого предка пилтдаунского или неандертальского человека.

Потрясенный этим внезапным взором в прошлое, лежащее за гранью самых дерзких антропологических гипотез, я стоял, погруженный в раздумья, пока луна бросала причудливые отблески на безмолвный канал предо мною. И тут я внезапно узрел это. Лишь легкое бурление ознаменовало подъем к поверхности, а мгновение спустя оно выскользнуло в поле зрения над темной водой. Исполинское, подобно Полифему, и омерзительное, оно метнулось к монолиту, словно чудовищный порожденный кошмаром колосс, и обвило его своими громадными чешуйчатыми лапами; при этом оно склонило свою отвратительную голову и издало несколько размеренных звуков. Полагаю, именно тогда я и лишился рассудка.

О моем отчаянном восхождении по склону и утесу, о моем безумном пути обратно к севшей на мель лодке я помню лишь обрывки. Мнится мне, я долго пел – и странно смеялся, когда уже не был способен петь. Смутно припоминаю, как позже, когда я уже добрался до лодки, разразился неистовый шторм; во всяком случае, я знаю, что слышал раскаты грома и иные звуки, которые Природа рождает лишь в самых необузданных своих порывах.

Когда я вышел из тени забытья, я обнаружил себя в госпитале Сан-Франциско – меня доставил туда капитан американского судна, подобравшего мою шлюпку в открытом океане. В бреду я говорил много, но вскоре уразумел, что словам моим не придали значения. О каком-либо поднятии дна в Тихом океане мои спасители ничего не знали; да и я не счел нужным настаивать на том, в чем был уверен: они все равно не поверили бы мне. Однажды я разыскал прославленного этнолога и озадачил его странными расспросами о древнем филистимлянском предании о Дагоне – Боге-Рыбе; но, быстро убедившись, что ум его безнадежно зауряден, я не стал продолжать беседу.

По ночам – в особенности когда луна полна и ущербна – я вижу это. Я пытался искать спасения в морфии; но он дарил лишь краткое забвение и вскоре вонзил в меня свои когти, сделав своим безнадежным рабом. Посему теперь я покончу со всем, изложив сей полный отчет – для сведения или же презрительного развлечения моих собратьев по роду человеческому.

Я часто вопрошаю себя: не было ли все это сущей иллюзией – лишь бредовой игрой воображения в горячке, когда я лежал, опаленный солнцем и охваченный лихорадкой, в открытой шлюпке после побега с германского рейдера. Я задаю себе этот вопрос, но всякий раз передо мною встает то видение с ужасающей, неоспоримой ясностью. Я не могу помыслить о морских безднах без содрогания, представляя безымянных тварей, кторые, быть может, уже в сей миг копошатся и барахтаются на его склизком дне, поклоняясь своим древним каменным идолам и ваяя собственные омерзительные подобия на подводных обелисках из пропитанного влагой гранита.

Мне грезится день, когда они восстанут над волнами, дабы увлечь в своих зловонных когтях остатки ничтожного, изнуренного войнами человечества; день, когда суша скроется в пучине, а темное дно океана вознесется к свету среди всеобщего панического безумия.

Конец близок. Я слышу шум у двери – словно некое массивное, осклизлое тело грузно наваливается на нее. Оно не найдет меня живым. Боже, эта рука! Окно! Окно!