Читать книгу Зов Ктулху. Повести и рассказы - Говард Филлипс Лавкрафт - Страница 5

(Рукопись, найденная на побережье Юкатана)

20 августа 1917 года я, Карл Генрих, граф фон Альтберг-Эренштайн, капитан-лейтенант Императорского германского флота и командир подводной лодки U–29, опускаю эту бутылку в океан и оставляю запись в точке, координаты которой мне в точности не ведомы, но которые составляют, вероятно, около 20° северной широты и 35° западной долготы, где мой корабль ныне покоится без движения на морском дне. Я решаюсь на этот шаг, дабы представить на суд общественности некие из ряда вон выходящие факты; вероятно, я не переживу этих часов и не смогу поведать о них лично, ибо обстоятельства, в которых я оказался, столь же грозны, сколь и исключительны. Они касаются не только безнадежной поломки U–29, но и прискорбного ослабления моей железной германской воли.

Во второй половине дня 18 июня, как было сообщено по радио на подлодку U–61, следовавшую в Киль, мы торпедировали британский пароход «Victory», шедший из Нью-Йорка в Ливерпуль в точке 45°16′ северной широты и 28°34′ западной долготы. Мы позволили команде пересесть в шлюпки, дабы запечатлеть на пленку весьма эффектные кадры для архивов адмиралтейства. Судно погружалось на дно очень живописно: носом вперед, тогда как корма высоко задралась над водой, прежде чем корпус рухнул вниз, в пучину. Наша камера зафиксировала всё до мельчайших подробностей, и я глубоко сожалею, что столь превосходные кадры никогда не достигнут Берлина. По завершении съемки мы расстреляли шлюпки из орудий и погрузились под воду.

Когда же около заката мы вновь поднялись на поверхность, на палубе обнаружилось тело матроса; его руки странным образом вцепились в леерное ограждение. Бедняга был молод, смуглокож и весьма недурен собой; вероятно, итальянец или грек – и, вне всякого сомнения, из команды «Victory». По всей видимости, он искал спасения на том самом корабле, что был вынужден уничтожить его собственное судно – еще одна жертва той несправедливой захватнической войны, которую английские свинопсы ведут против нашего Отечества. Обыскав покойного в поисках сувениров, наши люди нашли в кармане его куртки весьма причудливую вещицу из слоновой кости: искусно вырезанную голову юноши, увенчанную лавровым венком. Мой соратник и офицер, лейтенант Кленце, счел это изделие антикварным и художественно ценным, а потому забрал его у матросов себе. Каким образом подобный предмет оказался у простого моряка, ни он, ни я вообразить не могли.

В тот миг, когда мертвеца выбрасывали за борт, случились два происшествия, глубоко взволновавшие команду. Глаза покойного изначально были сомкнуты; однако, когда тело волокли к релингу, от резкого толчка они распахнулись, и многим привиделось нечто невероятное – будто эти очи пристально и насмешливо взирают на Шмидта и Циммера, склонившихся над трупом. Боцман Мюллер – человек в летах, которому следовало бы иметь больше разума, не будь он суеверным эльзасским свином, – пребывал в таком возбуждении, что принялся следить за телом в воде. Он божился, что, едва погрузившись, мертвец принял позу пловца и стремительно ушел под волны в южном направлении. Нам с Кленце были противны подобные проявления крестьянского невежества, и мы сурово отчитали матросов, в особенности Мюллера.

На следующий день возникла весьма досадная заминка по причине недомогания нескольких членов экипажа. Очевидно, они страдали от нервного истощения, вызванного затянувшимся походом, и их преследовали дурные сны. Несколько человек казались совершенно одуревшими и пребывали в апатии; убедившись, что они не симулируют, я освободил их от службы. Море изрядно штормило, и мы предпочли уйти на глубину, где волнение мешало меньше. Здесь было сравнительно спокойно, хотя нас ставило в тупик некое мощное южное течение, не отмеченное на наших океанографических картах. Стенания больных действовали на нервы, но, поскольку они не подрывали дух остального экипажа, мы не прибегали к крайним мерам. Наш план заключался в том, чтобы занять позицию и перехватить лайнер «Dacia», о коем сообщали наши агенты в Нью-Йорке.

Ранним вечером мы всплыли и обнаружили, что море несколько утихло. На северном горизонте виднелся дым линкора, но дистанция и наша способность к погружению гарантировали нам безопасность. Куда сильнее нас тревожила болтовня боцмана Мюллера, которая с наступлением темноты становилась всё более путаной и дикой. Он впал в постыдно-ребяческое состояние и бормотал о каком-то наваждении: будто мимо иллюминаторов проплывают мертвецы, которые пристально смотрят на него, и в коих он, невзирая на посмертные изменения, узнаёт тех, кто погиб во время совершения нами славных германских подвигов. Он также утверждал, будто тот юноша, найденный на палубе, является их предводителем. Всё это было крайне жутко и ненормально, а потому мы заковали Мюллера в кандалы и подвергли суровой порке. Команда была недовольна его наказанием, но дисциплина превыше всего. Мы также отвергли просьбу делегации матросов во главе с Циммером о том, чтобы выбросить резную голову из слоновой кости в море.

20 июня матросы Бом и Шмидт, чувствовавшие недомогание ранее, впали в буйное помешательство. Я сожалел, что среди офицеров нет медика, ибо жизни германцев драгоценны. Однако непрекращающийся бред этих двоих о некоем страшном проклятии подрывал дисциплину самым пагубным образом, а потому были приняты решительные меры. Экипаж встретил случившееся угрюмым молчанием, но это, казалось, угомонило Мюллера, который впредь не доставлял хлопот. Вечером мы освободили его, и он безропотно вернулся к своим обязанностям.

В последующую неделю мы все пребывали в крайнем напряжении, высматривая «Dacia». Эту гнетущую атмосферу усугубило исчезновение Мюллера и Циммера; вне всяких сомнений, они покончили с собой, поддавшись снедавшим их страхам, хотя самого момента их прыжка за борт никто не видел. Я был скорее рад избавлению от Мюллера, ибо даже его молчаливое присутствие дурно влияло на людей. Теперь весь экипаж словно дал обет молчания – будто скрывая некую тайную боязнь. Многие занедужили, но никто более не нарушал порядка. Лейтенант Кленце, издерганный этим ожиданием, раздражался по малейшему поводу – будь то стая дельфинов, собиравшаяся вокруг лодки во всё большем числе, или же растущая мощь того загадочного южного течения.

В конечном итоге стало ясно, что мы окончательно разминулись с «Dacia». Подобные неудачи случаются, и мы были скорее удовлетворены, нежели расстроены, ибо теперь нам надлежало возвращаться в Вильгельмсхафен. В полдень 28 июня мы легли на курс северо-восток и, невзирая на некоторые нелепые затруднения, вызванные неимоверным количеством дельфинов, вскоре пошли полным ходом.

Взрыв в машинном отделении в два часа пополудни стал полной неожиданностью. Никаких дефектов в механизмах или небрежности со стороны персонала выявлено не было; тем не менее, без всякого предупреждения корабль сотряс колоссальный удар. Кленце, бросившийся в машинное отделение, обнаружил, что топливный бак и значительная часть механизмов разнесены в щепки, а инженеры Раабе и Шнайдер погибли на месте. Наше положение в одночасье стало критическим; ибо, хотя системы регенерации воздуха уцелели и мы могли управлять погружением и всплытием, пока хватало сжатого воздуха и заряда аккумуляторов, мы были лишены возможности двигаться или маневрировать. Искать спасения в шлюпках означало бы сдаться на милость врагам, которые необоснованно ожесточены против великого германского народа; наш же радиопередатчик, вышедший из строя еще со времен инцидента с «Victory», не позволял связаться с другими субмаринами Императорского флота.

С момента аварии и до 2 июля нас непрестанно сносило к югу; мы не имели четкого плана и не встретили ни одного судна. Дельфины всё так же кольцом окружали U–29, что выглядело весьма примечательно, учитывая пройденное нами расстояние. Утром 2 июля на горизонте показался военный корабль под флагом США, и матросы, охваченные беспокойством, изъявили желание сдаться. В конце концов Кленце был вынужден застрелить матроса по имени Траубе, который с особенным неистовством требовал совершить этот негерманский поступок. Это на время охладило пыл команды, и мы незамеченными ушли под воду.

На следующий день пополудни с юга налетела густая стая морских птиц, а океан начал зловеще вздыматься. Задраив люки, мы ждали развития событий, пока не осознали, что обязаны погрузиться, иначе нас захлестнет нарастающий вал. Давление воздуха и запас электричества стремительно таяли, и мы стремились избегать лишних трат наших скудных ресурсов, но выбора у нас не оставалось. Мы опустились на небольшую глубину, и когда спустя несколько часов шторм утих, решили вновь выйти на поверхность. Однако здесь нас постигла новая беда: лодка перестала слушаться управления, вопреки всем усилиям механиков.