Читать книгу Калужские берега - Владимир Голубев, Группа авторов - Страница 6

Нам суждено совсем иное, чем слёзы, боль, тоска, печаль,

Ведь та земная восхищённость – льдов пустота. А-ля январь,

Раскинув руки, рвётся ввысь, желая утонуть в снегах,

Иль май цветочный лезет вниз, желая в водах спрятать страх…

Быть может, мир людской не жалок в своём желанье стать Земфирой?[1]

Хоть это «ложь во имя мира», не каждый хочет быть могилой:

Молчать безбожно каждый миг и лгать о будущих свершеньях,

Гадая – тот ли Божий лик, что так достоин восхищенья.

Быть может, суждено иное, чем пустота в душе хрустальной?

Всё потому, что мир наш лютый – опять фальшивый и зеркальный:

Он тонет в муках озаренья и новизны той вдохновенья,

Что не дарует восхищенья от лика павшего мгновенья

И, тратя адские сомненья, опять нас тащит в недра боли,

Надеясь, что хоть в этот час мы все поймём печали зо́лы,

Вздохнём глубо́ко и с надеждой вернёмся в рай наш безмятежный,

Что близок нам тоской прилежной, но так далёк для душ невежных[2].

И нам даровано другое: не слёзы, боль, печаль, тоска.

Во имя грусти нашей нежной ты ведь поймёшь наверняка,

Что вдруг застынут эти слёзы от горя и печали мира,

И пусть жестоко и уныло, под бойкий ритм стихов Шекспира

Зажжётся вмиг блеск Альтаира; и свет ослепит то созданье,

Что опорочит всё сознанье и обернёт весь мир в страданье…

А ты полюбишь эту боль, тоски неведомой волненье

Лишь потому, что эта жизнь – для нас всего лишь приключенье.

Я ненавижу этот взгляд – не потому, что он как яд,

А потому, что сон чудесный дарует ма́нящий обряд,

Что душу кроит поневоле, как песнь поёт во чистом поле

Давно уж мёртвый соловей о своей горькой птичьей доле.

Я не люблю свой томный вздох, что вдруг надежду уволок

И сплёл распутье тех дорог, давным-давно печальных строк

И что не может уберечь от взора грустного и встреч,

Что мы опять проводим вместе, и пылом обжигает речь.

Я так люблю прекрасный взгляд, что всё поймёт без слов сейчас

И улыбнётся, и обряд, как миг, в душе заполнит час,

Что полон мук, терзаний вечных, слова которых этот вечер

Под рокот грома бесконечный уносит в край надежд беспечных.

Улыбка скрасит небосвод, что будет полон грустных нот,

Но капли слёз пустых тревог размажут искренность кислот

И повторят души обряд, что будет для меня как яд,

Из-за которого, как смрад, я ненавижу этот взгляд.

Раздался с неба рокот дивный. Блуждая средь лесов пустых,

Он неумело и несмело садился наземь. Вмиг он стих.

И, как ребёнок, загрустил, упав в объятья серых льдин,

И сквозь тревогу чёрных туч смотрел на небо из картин.

Как жизнь жива, как мгла мертва, была небесная заря,

Что непокорно, из-под лба встречала ночь во власти льда.

Быть может, чуждая душа ей пела песнь? Быть может, зря?

Ведь мгла, свободна и горда, в свой тёмный путь опять ушла.

Мешая ночь из серебра, как сон живого мертвеца,

Рисуя красками, заря хотела сотворить гонца,

Что был готов спуститься вниз и передать её каприз:

«Дитя, пожалуйста, уймись и в мир родной назад вернись».

Но те фальшивые рисунки в глазах, что цвета незабудки,

С вершины мнимого величья светились яростно и жутко,

Подобно пламени смеясь над криком шустрым… Возвратясь,

Гонец ей передал приказ: «Мой мир родной исчез уж с глаз».

Заря разбрызгала гуашь, и в гневе треснул карандаш,

И лес пустой непроизвольно вдруг стал похожим на мираж.

Смешались краски, грусть в зените, и на любви больной орбите

Вдруг стало холодно и жутко. Нет больше шума – только скука.

Но небеса сияют цветом. Грусть, отражённая в нефрите,

Для беглеца в миры другие – тревога чёрных туч… Поймите,

Всё это – лишь игрушка карт, и красок, и надежд… А мрак

Роднее крика лишь тогда, когда чернеют облака.